Книга Бриллиантовый берег, страница 80 – Альбина Нурисламова

Да, понятно, нельзя все мерить с утилитарной точки зрения, иначе мы и до фашистских идей доберемся. Ясно также, что не все здоровые люди несут окружающим добро, а часть из них так и вовсе сеет вокруг лишь зло.

Но ведь для всякого верующего человека очевидна идея, что в отношении него есть божий замысел. Раз я родился, жил, не умер в детстве от пневмонии, не утонул несколько часов назад в ванне, значит, неспроста.

Не в том ли состоит моя роль, что я, в отличие от несчастных, которые слетаются, как мотыльки к лампочке, к «Бриллиантовому берегу», чтобы попасть в мышеловку (вернее, «душеловку»), способен не попасться и вдобавок прекратить этот кошмар?

Какая метафора получилась бы! Человек, заключенный в коконе собственного тела, помогает освободиться теням, ставшим узниками «Бриллиантового берега». Напыщенно, слишком пафосно, но в этом определенно что-то есть!

Я чувствовал: разгадка близка, я в шаге от нее. У меня будто мозг чесался внутри черепа! Вам знакомо щекочущее чувство, когда вы не можете вспомнить важное, ухватить мысль за хвост? Еще капельку, еще одна подвижка — и ответ нарисуется, проявится во всем блеске, распустится ярким цветком, как фейерверк в ночном небе.

Боб и Катарина! Мы команда! Нужно поговорить с ними; вместе мы сможем понять, чем прикованы к отелю люди. Сейчас рядом и мама, с ее помощью можно общаться.

Светало. Висевшие на стене палаты часы показывали шесть двадцать.

Мама спала, не раздеваясь, укрывшись покрывалом, на узком диванчике для посетителей, который стоял рядом с моей койкой. Отказалась пойти и отдохнуть в отеле. Я решил подождать, пока она проснется, сказать ей про Боба и Катарину. Пусть позовет их. Знаю, мама хочет забрать меня в Мостар, но я не готов ехать.

Минуты ползли. Было тихо, слышалось лишь едва заметное, невесомое мамино дыхание. Ни тревоги и страха, ни непрошенных гостей, навещавших меня в «Бриллиантовой береге». Сам того не заметив, я задремал.

Проснулся от стука в дверь.

Мама встрепенулась, поднялась, поправляя волосы. На часах — без пяти восемь. Наверное, медсестра.

Но это оказался Боб. Мама сказала: «Войдите», он вошел и застыл в дверях. Выглядел мой друг и помощник неважно: к бледности и покраснению глаз добавилась щетина.

— Доброе утро, — произнес он. — Я хотел проведать Давида перед тем, как уехать из Неума. В регистратуре мне сказали, что он очнулся вчера, чувствует себя нормально. Могу я с ним попрощаться, госпожа Лазич?

Мама нахмурила брови.

— Боб, мы обо всем договорились. Давид жив, с ним все в порядке, я не буду портить вашу характеристику, перечислю на карту зарплату и за этот месяц, и за следующий, но…

Она говорила быстро, а Боб слушал, не перебивал. Но нечего ему выслушивать несправедливые вещи. Нельзя наказывать невиновного. Поэтому я громко замычал, и оба — мама и Боб — повернулись ко мне.

Мама привезла алфавитную доску, она лежала на столе, и я указал на нее глазами. Мама поняла. Взяла доску в руки. Поговорим!

Это потрясающе — разговаривать, знать, что тебя понимают. Хотелось сказать так много, что приходилось сдерживаться.

— Привет, Боб. — Вот с чего я начал. — Здорово, что ты пришел. Мне очень нужно с тобой поговорить.

— О чем? — спросила мама.

А Боб неуверенно улыбнулся.

— Пожалуйста, не стой в дверях. Пройди в комнату.