Книга Пучина скорби, страница 64 – Альбина Нурисламова

— Интересно, как мы посмотрим, если фоток уже нет.

— Фоток нет, а идея есть, — ответил Вадим. — В школе или Доме культуры, в библиотеке может храниться архив. Подборка местных газет, старые школьные фотоальбомы, еще что-то.

— Но как до них добраться?

— Ты же журналист. Притом бесстрашный. Для начала сходим в школу. Если ничего не найдем, придется проникнуть в Дом культуры. Это сложнее, он стоит на площади, рядом со зданием администрации. Лезть придется, скорее всего, ночью, чтобы нас не заметили.

— А то, что школа затоплена, тебя, я вижу, не пугает? — слегка язвительно спросила Олеся.

— Я ездил туда, смотрел. А ты нет? Территория не охраняется, проникнуть получится без труда. Это раз, как говаривал Эраст Петрович Фандорин. Два — школа затоплена не полностью. Провал образовался возле торца здания, а само оно длинное, провалилось тем боком, где спортзал и столовая. По остальной части школы можно рискнуть прогуляться.

— Пойдем прямо сейчас? — деловито спросила Олеся, и Вадим восхитился ее выдержкой. Он видел: девушке страшно идти, но она готова это сделать.

— Утром, когда станет светлее. Ночью, в темноте, все же соваться туда опасно. Если не заметим чего-то и пострадаем, то никому не поможем.

Вадим посмотрел в Интернете, во сколько восходит солнце, поставил будильник за час до этого времени. Спать оставалось совсем немного, но отдохнуть необходимо. Олеся заснула первой: дыхание ее выровнялось, она стала тихонько посапывать. Думая о том, что готовит им завтрашний день, Вадим тоже потихоньку поплыл в сон.

Кошмаров в ту ночь не было. Ему снилась Вера.

— Скажи мне как журналист: почему о трагедии с автобусом и погибшими детьми, об убийствах и грабежах на дорогах практически ничего не известно? — спросил Вадим, когда они с Олесей вышли из общежития и направились к машине, чтобы поехать в закрытую зону, где находились Центральный и Школьный провалы. — В Интернете ничего нет. Я еще вчера хотел спросить об этом, забыл.

Олеся подавила зевок. Не выспалась, и даже кофе, который они купили на заправке, не помог. Вадим тоже не чувствовал особой бодрости, но и спать не хотелось. Проснулся легко, его гнала вперед жажда выяснить правду. Где-то в глубине души ядовитый голосок шептал, что Вадим уже не верит, будто Ирочку можно спасти. А раз так, нечего было все затевать. Однако он не уезжает, не бросает начатое. Поднял голову писательский азарт? И он снова, как когда-то, все готов бросить к ногам переменчивой музы (ох, пошлость какая!) Готов всем пожертвовать и рискнуть ради будущей книги.

То были даже не мысли, скорее, ощущения, и Вадиму они не нравились. Попахивали предательством, отступничеством. У Ирочки остался только он, отец. Все остальные с нею простились, лишь он не хочет отпускать. И что же — в этом своем нежелании он лжет? Врет, что не сдался, не смирился? Только делает вид, что еще трепыхается, борется?

— Эй, ты не уснул?

Оказывается, Олеся говорила что-то.

— Прости, задумался.

— Смотри, осторожнее. Сколько случаев, когда водитель…

— Не переживай. Меня не тянет в сон. Так что ты сказала?

— Отвечала на твой вопрос, — слегка обиженно проговорила девушка. — Информации нет по двум причинам, как мне кажется. Первая очевидна: старались скрыть. Как именно, на какие пружины давили, какие рычаги задействовали, теперь уж не узнаешь, наверное, но разве мало было такого, что удавалось утаить от общественности? Например, трагедия, которая случилась в мае семьдесят второго года. Военный самолет рухнул на здание детского сада, погибли больше тридцати человек: экипаж, дети, работники садика. Замяли, скрыли. И, думаешь, мало такого случалось?