Онлайн книга «Нежная ночь Ривьеры»
|
— Да? – переспросила Зельда. – Извини, я не поняла вопрос… — Когда у вашей дочки прорезался первый зуб? – переспросила Хэдли. Зельда еле сдержала тоскливый стон. — Надо спросить у няни, – невежливо ответила она и кивнула на дверь: – Когда уже эти мужчины наговорятся! А еще уверяют, что женщины болтливы! * * * — Ты прочитал роман? Что скажешь? – Хемингуэй спрашивал нарочито небрежно. На самом деле он нервничал. Мнение Фицджеральда много для него значило. Еще и потому, что издатель Перкинс, которому Скотт его сосватал, очень считался с оценкой Фица. На этот роман – «И восходит солнце» – он слишком много поставил. От его выхода зависело все – будущий успех, слава, благосостояние. Дружеская поддержка Эрнесту бы не помешала. Скотт начал говорить с таким воодушевлением, что Эрнест сразу заподозрил неладное. — Прекрасный роман. Один из лучших. Ты чертовски талантлив, и эта вещь может сделать тебя по-настоящему выдающимся писателем… — Но? – спросил Хэм. Скотт наклонил голову, не решаясь продолжить, и Эрнест повторил: — Что тебе не нравится? Не виляй – я же вижу. — Хорошо. Ты только не должен обижаться. Писателю необходима критика, даже жесткая, если она идет на пользу… — Говори прямо. — Тебе надо убрать первые 5 тысяч слов. — Что?! — Они лишние. Написаны небрежно и неудачно, ты будто пересказываешь анекдоты. На первых 28 страницах я насчитал у тебя 24 насмешки, кучу выспренностей и примеров неуважения. Ты пишешь неуклюжий сатирический роман, тогда как дальше идет совсем другое, блестяще написанное повествование. Но ведь до него и редактор, и публика должны еще дочитать! — Я сам хотел кое-что сократить, – сказал слегка растерявшийся Хемингуэй, который не ожидал такого разноса от вечно восхищающегося им друга. Но сейчас перед Эрнестом сидел совсем другой человек: внимательный редактор, доброжелательный, но уверенный в необходимости своих замечаний старший товарищ по ремеслу, успешный писатель, прошедший большую школу. Скотт был трезв, собран и в борьбе за книгу Хэма не уступал: — Нет. Сокращение не поможет. Ты должен выкинуть как минимум первые 2500 слов. Все эти иронические зарисовки о весеннем Париже, неуклюжие комические сценки. Я не понимаю, как вообще при сегодняшней конкуренции ты мог позволить себе такую небрежность. Зачем тебе этот снобский язык, затасканные разговоры о судьбе британской аристократии, а фраз «или что-то такое» должен стыдиться любой писатель. Не знаешь, что сказать – не трать на это аж три слова! Пойми, ты уже заинтересовал людей и потому за тобой будут внимательно следить, как за кошкой. Ты не имеешь права на грубые ошибки. Начни прямо, с появления Роберта Кона. К черту предыстории! Вот смотри, я подчеркнул… Скотт достал рукопись Хэма, где первые страницы были исчерканы карандашом… Когда писатели вышли из кабинета и присоединились к женам, потягивающим на веранде вино, ненавидящие друг друга Зельда и Хэм испытывали одно и то же чувство. Им хотелось разорвать Скотта на куски. * * * Уже вечером Хемингуэй отправил Перкенсу в издательство письмо. Он писал, что вот-вот вернет гранки рукописи, но в них будет правка: начать роман следует с шестнадцатой страницы: потому что до этого нет ничего, «что бы не появлялось, или объяснялось, или пересказывалось в остальной части книги». |