Книга Во сне и наяву, страница 72 – Татьяна Бочарова

20

Так отныне и пошло. Я стала приходить к Толику по ночам, перед этим твердо удостоверившись, что все вокруг спят. Днем мое пребывание у него в палате резко сократилось – я старалась без надобности не бегать на третий этаж.

Анфиса, видя, что я почти перестала навещать Толика, несколько успокоилась и прекратила контролировать каждый мой шаг. Она всячески демонстрировала, что чрезвычайно довольна моим поведением, стала чаще улыбаться и расточать похвалы направо и налево, почти безо всякого повода.

В свою очередь, я также была рада, что сумела перехитрить дотошную воспитательницу – ее неуемная бдительность вызывала у меня наибольшие опасения.

Наши встречи с Толиком проходили по-разному. Иногда он был со мной приветлив и даже ласков, брал к себе на колени, называл Васильком и мышонком. В другие же моменты им овладевала лютая злость на весь свет. Тогда Толик кричал мне в лицо, что я – идиотка, подзаборная рвань, он ненавидит интернат и все, что с ним связано, а больше всех – меня.

Я терпеливо дожидалась, пока минует приступ его раздражительности, и мало-помалу злость улетучивалась. Мы лежали рядышком, голова к голове, молчали или болтали о всякой чепухе. Часто он начинал дремать, и я не смела пошевелиться, чтобы не нарушить его сон. Спал Толик беспокойно, то и дело вздрагивая и что-то бормоча, сердито и жалобно.

Мне хотелось прижать его к себе и убаюкать, как ребенка, – так я и делала, гладя Толика по щеке и шепча ему на ухо самые нежные слова, какие только приходили мне в голову.

В своей палате я появлялась лишь под утро, когда начинало светать.

Неудивительно, что после ночей, проведенных столь бурно, на уроках я клевала носом, точно сонная муха.

Учителя довольно долго закрывали глаза на мою вялость и заторможенность, но терпение их постепенно сходило на нет. Мне стали делать замечания, теперь уже не только русичка, но и англичанка, и историк, да и многие другие преподаватели.

Дольше всех держался Герман Львович, но однажды взорвался и он.

Я не смогла решить предложенную им задачу повышенной трудности, которые обычно щелкала как орехи, – минувшей ночью у нас с Толиком произошел очередной конфликт, он пригрозил выгнать меня вон и больше никогда не пускать к себе. Мы помирились лишь под утро, но я так и не смогла уснуть, проплакав в подушку до самого подъема.

Герман Львович слушал чушь, которую я плела, пытаясь нащупать путь к решению проклятой задачи, и его узкое, длинное лицо с тонким, хрящеватым носом вытягивалось еще больше.

— Нет, никуда не годится, – произнес он наконец решительно. – Василиса, ты совсем перестала соображать. Куда ты катишься, позволь полюбопытствовать? Ведь у нас впереди олимпиада по алгебре, забыла?

Я отлично помнила про олимпиаду, но мне было не до нее! Я стояла перед математиком и тупо глядела в пол. Герман Львович немного смягчился.

— Ну что с тобой, Василиса? – проговорил он участливо. – Может быть, тебе нездоровится? Ты плохо себя чувствуешь?

— Да, плохо. – Я кивнула, схватившись за спасительную соломинку. Хоть бы все они оставили меня в покое со своими уроками, кружками, олимпиадами! Мне не нужны ни их грамоты, ни отличные оценки, ни похвалы – ничего.

— Что у тебя болит? – встревожился Герман Львович. – Надеюсь, не позвоночник?