Книга Во сне и наяву, страница 171 – Татьяна Бочарова

— В прямом. – Я расстегнула молнию на сумке, вынула оттуда расписку и молча сунула ему под нос.

Он секунду стоял неподвижно, потом схватил листок и, не читая, стал рвать на мелкие куски. Руки его тряслись, дыхание было хриплым и шумным.

Порвав расписку, Толик победоносно поглядел вниз, где под ногами белели бумажные клочки. Лицо его исказила злобная гримаса.

— Так тебе! Вот так! Мало еще! – Он наступил на остатки расписки обеими ногами и несколько секунд с остервенением топтал их. Потом выдохнул с облегчением. – Боже мой, неужели все позади! Поверить не могу. Честное слово, не верю! – Толик захохотал, громко и весело, знакомым жестом убрал со лба белокурую прядь. Лицо его разгладилось, плечи выпрямились. Он словно стал выше ростом.

Я стояла и смотрела, как он носком ботинка раскидывает по полу ошметки бумаги, словно пинает футбольный мяч, и, как заклинание, приговаривает: «Не верю. Не верю!» Мной овладевало странное, непонятное чувство.

Толик вдруг опомнился, остановился, поднял на меня глаза. На губах его играла счастливая улыбка.

— Василек! Ты моя спасительница. Вытащила из пропасти. Что ты молчишь? Устала? Бедная моя! – Он протянул ко мне руки, но почему-то вместо того, чтобы кинуться к нему в объятия, я лишь плотнее вжалась в стенку.

Толик ничего не замечал. Продолжая блаженно улыбаться, он подошел ко мне вплотную. Прижал к себе, поцеловал.

— Радость моя! Красавица! Что бы я делал без тебя? – Его губы ласково коснулись моей щеки, виска. – Я ведь люблю тебя, Василек. Люблю, ей-богу. Сам себя не понимал все эти годы, думал, то, что у нас с тобой, так, чухня. А выходит, нет. Ты мне дороже всего, слышишь, Василек? Я правду говорю, не вру.

Его глаза, ослепительно-синие, блестящие от возбуждения, они были совсем близко. Я смотрела в них и думала, что ждала этого момента всю жизнь. Девять лет мечтала о том, как услышу эти самые слова. Терпела, прощала, надеялась и верила.

И почему-то сейчас, когда все сбылось, на душе пусто и холодно. Нет ни радости, ни восторга – одно отупение и безразличие. Как будто я действительно ослепла и перестала замечать красоту Толика…

…Он наконец почувствовал: что-то не так. Слегка ослабил объятия, глянул на меня вопросительно и удивленно.

— Что с тобой? Ты какая-то странная. Устала, что ли?

— Пусти… пожалуйста. – Я осторожно расцепила его пальцы и отодвинулась.

— Василек, что происходит? – Толик растерянно улыбнулся и отступил. – Ты… не хочешь меня?

Вместо ответа я шагнула к двери.

— Куда ты? – Он поспешно загородил мне дорогу. – Не дури. Я никуда тебя не отпущу. Если не хочешь, ничего не будет. Просто ляг и отдохни. Но не уходи.

В его тоне все еще звучали властные, хозяйские интонации, но – я отчетливо слышала это – с каждой секундой они ослабевали, делаясь неестественными, ненатуральными и оттого жалкими.

И сам Толик тоже вдруг показался мне жалким. Я подумала, что, в сущности, он давным-давно не такой уж больной, как я привыкла считать – не более, чем Маринка, Людка, Влад, я сама. А между тем корень моей фанатичной привязанности к нему крылся именно в этом заблуждении, в слепой уверенности, что Толик страдает, как никто другой, и потому достоин вечного прощения и сочувствия.

Но сильные духом не требуют для себя жалости и снисхождения!