Книга Пианистка, страница 53 – Татьяна Бочарова

Капелла, как всегда, репетировала до пяти. Когда все разошлись, Карина села за рояль в оркестровом зале. Музыка была ей знакома – именно эту сонату она играла в консерватории в классе камерного ансамбля. Бурное, страстное начало, скорбная, лирическая тема среднего раздела, полная отчаяния и безнадежности кода.

Олег устроил ноты на пюпитре, подтянул волос на смычке.

— Дай ля.

Карина нажала клавишу. Олег подкрутил колки, проверил строй скрипки и удовлетворенно кивнул:

— Поехали.

Она сыграла короткое вступление. Взмах смычка, и к мрачным аккордам в басу присоединился чистый, пронзительный голос скрипки. Мелодия поднималась выше и выше, балансируя на краю, угрожая вот-вот сорваться, упасть в бездну.

«Как же здорово!» – успела подумать Карина, и тут же Олег перестал играть, опустил смычок.

— Не то. – Он покачал головой. – Вяло, сонно. Давай-ка активней, динамичней. Попробуем еще раз.

Карина пожала плечами, послушно перевернула страницу. Ей казалось, что получается очень неплохо, в игру она вкладывала максимум эмоций.

Они начали заново. На этот раз Олег остановился сразу после нескольких тактов.

— Да нет же! – Он с досадой хлопнул ладонью по крышке рояля. – Ерунда какая-то выходит. Это должно звучать иначе. Ты как будто просишь о чем-то, а надо не просить, а требовать. Утверждать, настаивать на своем праве, понимаешь? Должна быть воля в игре, такая, чтобы подчинить себе слушателя, заставить его отключиться от своих проблем, увлечь. Ясно?

Карина вспомнила свое впечатление от Чайковского в Большом зале консерватории. Да, тогда все было именно так, как сейчас говорил Олег. Оркестр заставил ее слушать помимо воли, вырвал из реальности, властвовал над ее душой и разумом в течение получаса.

Наверное, в этом и есть цель искусства – вызывать слезы или смех, вопреки желаниям публики.

Олег смотрел на Карину с ожиданием. Она кивнула, готовая подчиниться его требованиям. Но не тут-то было.

На деле все оказалось значительно сложней. Они играли раз за разом, а Олег все прерывался, то на первой, то второй странице. Лицо его стало угрюмым и отчужденным, он уже откровенно злился, теряя остатки терпения.

— Ну проснись же! Лепечешь что-то про себя, как клуша, как баба!

— Я и есть баба, – совсем тихо, почти шепотом сказала Карина.

Она чувствовала, что сейчас заревет. Чего он хочет от нее? Разве она способна тягаться с ним, играть и слышать, как он? Не нужно им вместе концертировать, с нее хватит просто быть рядом с ним, смотреть в его лицо, слушать голос суровых и гневных нот.

— Я баба, – повторила она и всхлипнула.

Олег замолчал, растерянно глядя на Карину. Потом неуверенно произнес:

— Ну хорошо. Я, наверное, действительно чего-то не понимаю. Прости. Но неужели тебе не хочется сыграть по-настоящему, сделать то, о чем я говорил?

— Хочется, – Карина улыбнулась сквозь слезы, – но я не могу. У меня выходит иначе, по-другому. Наверное, потому, что я женщина.

— В музыке не должно быть ничего женского, – упрямо отрезал Олег. – Давай, соберись. Должно получиться. – Он поднял смычок.

Карине показалось, будто внутри у нее натянулась до предела некая струна, а затем лопнула с оглушительным звоном. Ее затопили гнев и ярость на Олега.

Самовлюбленный идиот, слепой, бесчувственный болван, не понимающий, что мир состоит из двух полов, не ценящий привязанности и нежности, мечтающий, чтобы рядом был такой же холодный, расчетливый циник, как он сам! Что ему любовь женщины – пустой звук, ненужная обуза, смех. Несчастная Леля, несчастная она сама!