Книга Сокровище кикиморы, страница 51 – Людмила Горелик

Больной замолчал, собираясь с силами. Дышал он трудно, прерывисто.

Старик молча смотрел на тетрадь. Похожие конспекты университетских лекций его дочь Ольга хранила до сих пор в старом сундучке под кроватью.

И что с ними делать, зачем они?

Василий Павлович продолжал смотреть вопросительно. Медленно, тихо, с паузами, чтобы восстановить дыхание, больной начал рассказывать, и рассказ оказался длинным.

Тетрадь принадлежала некоему Игорю Черняеву, проработавшему более двух лет в одном цехе с Федором.

В Ворск Черняев прибыл в 1938-м, в ссылку. В Ворск иногда попадали политические ссыльные из Москвы, что было, конечно, для них везением – Ворск город большой, культурный. Черняев учился на мехмате в МГУ и в ссылку был отправлен за какую-то малую провинность: кажется, просто не донес на другого студента, рассказавшего политический анекдот. Была и такая статья: «за недонесение». На заводе Черняев первые месяцы работал токарем, потом в инженеры перевели: заметили, что хорошо соображает, да ведь он уже на третьем курсе мехмата был, когда арестовали. Вел он себя замкнуто, на собрания, если заставляли идти, шел, но помалкивал, голосовал как все, не выделялся. Он ни с кем не подружился, что в его положении и не удивляло: ссыльный, никто с ним особенно дружить не захочет. В цехе больше других общался с Двигуном: по возрасту подходили друг другу. Впрочем, Игорь Черняев вел себя не совсем типично для молодого человека: после работы никуда не ходил, с девушками не встречался. Федор как-то раз в самом начале знакомства пытался пригласить его в кино, но тот отказался, сославшись на занятость.

«Наверное, собирается после ссылки экстерном за университет сдавать, готовится», – уважительно подумал Двигун.

Сблизились они, когда началась война: оба сильно переживали, что их не берут в армию. Уходили вначале люди их возраста, потом и старше, а они повестки так и не получили. Пошли вдвоем в военкомат – записываться добровольно. Очень просили: хотим бороться с фашизмом на фронте!.. И Черняева взяли – в штрафбат, конечно, как ссыльного. А Двигуну отказали: с туберкулезом никак нельзя!

Выйдя из военкомата, не сразу разошлись, разговаривали очень откровенно.

Игорь был воодушевлен, но как-то нервно. Ему на следующее утро надо было уже находиться возле военкомата с вещами. Федор был, напротив, расстроен, подавлен даже: вот какая болезнь, никуда с ней не берут! Игорь утешал его.

Когда прощались на углу, Черняев сказал, что непременно погибнет, однако не боится, с радостью идет, потому что нет сейчас ничего важнее борьбы с фашизмом. Все остальное неважно, мол. И вдруг, после этих слов, он задумался, замолчал, а потом попросил:

– Федя, можно мне зайти к тебе сегодня вечером? Проститься, и вообще. Я тебе одну вещь передать хочу, мне это очень надо. С собой на фронт мне ее брать нельзя – там все может случиться. А она к немцам не должна попасть. Очень важно ее сохранить.

Федя с радостью согласился. Он Игорю завидовал – что взяли его, но и жалел: почему-то тоже поверил, что тот погибнет, что последний раз они встречаются.

Вечером Черняев пришел. Молодые люди пили чай из сушеной моркови и разговаривали. Не о войне, не о фронте – просто так, о себе, о собственной жизни, о главном в ней.