Книга Макарка-душегуб: Роман из петербургской жизни, страница 171 – Николай Животов

«Еду немедленно к мужу в Петербург, а там… Там…» – думала она.

На второй день своего оправдания Коркина объявила окружающим, что она едет в Петербург к умирающему мужу. Все одобрили это решение; но напрасно уговаривали Елену Никитишну привести в порядок свои дела, разобраться в документах. Ведь второй год все брошено на произвол судьбы: ни она, ни Илья Ильич не могли следить за своим состоянием.

— Зачем мне все это? Один муж в могиле, другой почти в гробу, детей нет, а мне… Мне кандалы нужны, а не золото.

И, бросив все, Коркина уехала…

Прямо с вокзала Елена Никитишна поехала в больницу. Ни багажа, ни вещей у ней не было. Останавливаться ей было нечего, хотя она могла поехать в свой дом на заставу и просить полицию о снятии печатей.

«Зачем, – подумала она, – что мне там делать? Разве я отойду от постели больного?!»

Директор не выходил, и Елена Никитишна с каждой минутой волновалась все больше. Она готова уже была бежать в палату больного, прорваться насильно через все преграды и узнать роковую истину. Дверь отворилась. Вошел молодой еще, маленький, черненький господин.

— Что вам угодно?

— Я – Коркина… Скажите, ради Бога, что’ мой муж? Могу ли я взять его к себе домой?

— Вы Коркина? Извините: я видел жену Коркина, и вы слишком смело позволяете себе самозванствовать!

Елена Никитишна опустила руки и печально понурилась.

— Увы! Значит, я так сильно изменилась!

Она машинально повернулась к большому простеночному зеркалу и… в ужасе отскочила. Она увидела в зеркале отражение седой, морщинистой, сгорбленной старухи. Несколько минут она не могла прийти в себя. Ей не приходилось видеть себя в зеркале с самого того рокового вечера, когда она в первый раз увидела Макарку-Куликова.

«Не одна ли это из наших больных?» – подумал директор и надавил пуговку электрического звонка.

— Сударыня, – обратился он к ней, – еще раз прошу вас объяснить мне цель вашего посещения.

— Я понимаю, господин директор, что вы меня не узнаете! Я сама сейчас себя не узнала и никогда никому не поверила бы, что это я! Но тем не менее я все-таки Коркина, и могу предложить вам сделать хоть сейчас запрос по телеграфу в Саратов. Я прямо оттуда. Меня судили за мужеубийство и оправдали.

— Но ваш муж еще жив, какое же убийство?

— Первого мужа, Смулева.

— Простите, но я не могу ничего для вас сделать. Вы укажите мне кого-нибудь, кто знал бы вас лично, или представьте документы.

— Все мои документы у господина Галицкого в Нижнем Новгороде; он же может меня и удостоверить.

— Галицкого я хорошо знаю и переписывался с ним о Коркине. Если хотите, спрошу его.

— Пожалуйста, но пока позвольте мне хоть взглянуть на мужа.

Директор написал телеграмму и отдал стоявшему в дверях служителю.

— Пошлите немедленно.

— Господин директор, в каком положении мой муж?

— В очень плачевном. Мы со дня на день ждем его кончины.

— Ради Бога, ведите меня скорее к нему!

— Он больше недели уже без сознания. Хорошо, пойдемте, но я, до получения ответа от Галицкого, не могу разрешить вам ни домой взять его, ни перевезти в другую больницу.

Они прошли коридорами на мужскую половину. Елена Никитишна с чувством страха и брезгливости смотрела на несчастных безумцев, десятками бродивших по залам и коридорам больницы; их длинные халаты, бессмысленные движения, лихорадочные глаза и жалкий, пришибленный вид производили самое удручающее впечатление. Но вот они дошли до крайней палаты, в которой помещалось восемь кроватей; еще издали слышался оттуда стон.