Книга Хранители Севера. Хаос, страница 83 – Оливия Мун

— Кто рассказал тебе об этом? — спросила она, наконец успокоившись, но в глазах пылал не угасший смех, а острый, хищный интерес. Она сделала лёгкий шаг вперёд. — Я хочу увидеть этого человека.

Он сглотнул комок, застрявший в горле. Внутри всё сжалось — инстинкт кричал, требовал молчать, отступать. Её губы всё ещё были тронуты улыбкой, но в глубине её взгляда таилась тихая угроза, и он почувствовал её кожей.

— Никто, — выпалил он, и слово прозвучало неестественно громко в тишине зала. — Я просто… слышал.

— Слышал? — её тонкая, идеально очерченная бровь медленно поползла вверх, а пальцы принялись рассеянно теребить серебряную цепочку на шее. — Где именно? На шумном рынке, в комнате для занятий или, может, этот шёпот долетел до тебя из чужих уст, пока стражники меняли караул у ворот?

— Даже у стен есть уши… — попытался он уклониться, вложив в голос тень загадочности, но вышло это фальшиво и неубедительно.

Мелисса снова рассмеялась, но на этот раз тихо, почти про себя, и уголки её губ изогнулись в насмешливую улыбку, однако глаза оставались пустыми и безжизненными, как у каменной статуи, на которую она только что смотрела.

— Значит, не скажешь. Хорошо. — Она сделала короткую паузу, будто давая ему последний шанс передумать, её взгляд скользнул по его лицу, по бессильно сжатым кулакам. — Тогда я отвечу на твой вопрос.

Вейт застыл, не в силах пошевелиться, чувствуя, как ледяная тяжесть наполняет каждую клетку его тела. Она смотрела прямо на него и в её взгляде была не только уверенность, но и та твёрдость, с которой не спорят.

— Инициацию можно пройти только до одиннадцати.

Он моргнул, пытаясь осмыслить этот короткий и безжалостный приговор, который рубил воздух острее любого клинка.

— Но…

— Закон есть закон, — она перебила его на полуслове, и голос прозвучал холодно, бескомпромиссно. — Никакое желание, никакая мечта, никакое отчаяние не могут встать выше него.

В её словах не было ни злобы, ни жестокости, только уверенность человека, который давно всё для себя решил. Она помолчала, будто давая ему время осознать услышанное, а потом добавила уже мягче, но без тени сомнения:

— Без правил не было бы нас всех. Извини.

Это небрежное «извини» пронзило сильнее, чем удар меча. Оно не оставило видимых ран, не пролило крови, но перерезало что-то внутри — ту самую последнюю, тонкую ниточку надежды, которая всё это время теплилась в его сердце.

— Иногда, — её голос внезапно смягчился, став почти милосердным, — нужно просто принять свою судьбу. Как принимают смену времён года или приход ночи.

Юноша сжал кулаки так сильно, что короткие ногти впились в загрубевшую кожу ладоней, оставляя на ней красные полумесяцы. Ему яростно, до тошноты не нравился этот спокойный отказ, этот безразличный тон, которым она так легко перечеркнула всё, ради чего он жил все эти годы. Он не принимал его, не верил в эту чужую судьбу, которую нельзя изменить. Всё внутри закипало, рвалось наружу с криком, но сквозь сжатые зубы не прорвалось ни звука. Он лишь громко сглотнул.

— Я никогда не приму, — голос прозвучал сухо и хрипло сквозь стиснутые зубы.

Он низко, почти машинально поклонился и резко развернулся, чтобы больше не видеть её спокойного лица. Шаг. Ещё шаг. Каждый отдавался в висках яростным стуком, а в груди пульсировала ярость. Она не угасала, даже когда он вышел на пустынный тренировочный плац, залитый косыми лучами солнца. Она не угасала, даже когда сжимал рукоять меча до побелевших костяшек, нанося бездумные удары по соломенному чучелу. Он прошёл слишком долгий путь, чтобы просто так сдаться и отступить. Он не отступал тогда, в далёком детстве, когда карабкался по обледеневшей стене, стирая руки в кровь, и не планировал отступать сейчас.