Книга Вернись и начни сначала, страница 21 – Марина Медведева

Стейси пригубила вино, положила ногу на ногу и с улыбкой глянула на свои туфли.

— Это будет опасно и увлекательно! – протянула она. – Обещай, что, когда все закончится, ты дашь нам эксклюзивное интервью. Мы даже сделаем фильм о твоем мнимом предательстве.

— Все, что угодно, — махнула Сара. – Слушай, что я придумала…

В холле школы, где я теперь работала, висел старый телевизор, там постоянно крутили новости Хоупфул-Сити. В новостях часто мелькали лица тех, кто в розыске. На этой неделе появилось и мое лицо. Все видели, но молчали. Ни один не подошел и не спросил: что я натворила? Все и так было ясно. Изгоями не становятся от хорошей жизни, а в Трущобы не переезжают от скуки. Это место – последнее убежище для не согласных, отверженных и здесь все держатся друг за друга, ибо в сплоченности и молчании – наш шанс уцелеть. Я знала, что и дети, и взрослые узнали мое лицо, но ни один из них не донес на меня патрульным. Предательство здесь не прощали. Единожды предав, ты перестаешь быть «своим» и тогда лучше тебе убраться подальше отсюда. Хотя, наверняка были «тайные» предатели. Которые за деньги и поблажки от Новаторов тайком сдавали изгоев. Но я о таких не слышала.

— Не бойся! Пара месяцев – и они о тебе забудут. Появятся новые лица. На всех сбежавших не хватит патрульных, — успокаивала меня темнокожая Жасмин Дженнингс, моя соседка. – Учителя физики Айзека Голдвина перестали показывать уже через месяц, других – еще быстрее. Никто из наших тебя не выдаст. Если поедешь в Хоупфул-Сити и увидишь патрульных — переходи на другую сторону, носи капюшон и темные очки. В твоем лице ничего особенного. Нелегко опознать. Камер в Трущобах нет. И вообще у нас здесь свои законы.

Я невольно глянула в круглое зеркало на стене учительской. Тревожные серые глаза, короткие темные кудри, бледное лицо, будто с него стерли румянец. Спрятать волосы, закрыть глаза темными линзами очков – и мое лицо будет походить на тысячи других. Невысокая, тонкая, как мальчишка—подросток, я кажусь моложе, и это радует, ибо тоже позволяет затеряться среди сотни тысяч изгоев.

Квартира, которую мне подыскал Курт, состояла из двух маленьких комнат. В одной даже была крошечная электроплита, чайник, раковина с холодной водой. В другой — кровать, стол и кресло. Кровать была узкой, вместо матраса – старое одеяло. Кресло сильно обтрепанное. Но я не унывала. С помощью Курта прибила к стене полку – поставила немногие книги, которые прихватила с собой. Стол украсила ноутбуком, а кровать застелила бельем. Санузла в квартире не было. Общий туалет находился в конце коридора. Душ в подвале. Теплая вода шла только ночью. Впрочем, меня это устраивало. Ночью я почти не спала.

— Со стиркой придется туго, — заметила Жасмин, которая в первый же вечер принесла пакет кексов и газировку. – Внизу есть прачечная, но очередь туда – на месяц вперед. Если ты привыкла к чистоте и уюту, Трущобы не для тебя.

В голосе Жасмин слышалось недоверие. Она сомневалась, что я справлюсь. Я вежливо улыбнулась.

— Старые привычки остались в прошлом. Все привыкают, и я смогу.

— Все – не ты. Я, к примеру, выросла здесь. Мы жили в похожем блоке в паре кварталов к северу. Мы с сестрой с ранних лет привыкли ухаживать за собой. Мать вечно была под кайфом или в отключке, отца я не видела. Когда мне стукнуло шестнадцать, и я переехала к Тэтчеру, ничего не изменилось. Иногда у нас водились деньги. Он подарил мне цацки и модные шмотки, должно быть, стянул из богатого дома в Хоупфул-Сити. А потом его убили, и я все продала, чтобы выжить.