Книга Фрейлина поневоле, страница 79 – Алексей Фирсов

— Тишина в Зимнем дворце — самая дорогая и редкая роскошь, — я раскрыла веер, грациозно обмахиваясь. — Позвольте представиться. Анна Одоевская, фрейлина Ее Величества.

— Джеймс Гаррис. Для меня огромная честь, княжна, — он скользнул по мне быстрым, оценивающим взглядом, и я заметила, как в его печальных глазах внезапно вспыхнул огонек живого мужского интереса.

Зазвучали первые аккорды котильона.

— Вы позволите, милорд? — я сама протянула ему руку, нарушая все мыслимые правила этикета. Вызов был брошен открыто.

Удивление на лице Гарриса сменилось легкой, заинтригованной улыбкой.

— С величайшим удовольствием, Анна Александровна.

Он взял мою руку. Его прикосновение было сухим, прохладным и очень уверенным. Мы вышли в центр зала.

В танце лорд Мальмсбери вел безупречно. Мы двигались в такт музыке, и между фигурами котильона беседа завязалась на удивление легко. Он не был похож на местных напыщенных вельмож — у него был острый, британский ум, тонкое чувство юмора и та самая элегантная сдержанность, за которой угадывалась глубокая натура.

— Вы удивляете меня, княжна, — тихо произнес он, когда нас свела очередная фигура танца. — Я ожидал встретить при русском дворе интриги и политику, но не ожидал встретить столь… очаровательную и смелую собеседницу.

— Боюсь, вы еще плохо знаете русский двор, милорд, — я посмотрела прямо в его серые глаза, позволяя обещанию скользнуть в моем взгляде. — Здесь всё не то, чем кажется на первый взгляд.

Танец закончился, но он не спешил отпускать мою руку. Одинокий, печальный английский посланник был заинтригован. Капкан Светлейшего князя Потёмкина сработал безупречно, и теперь мне предстояло сыграть самую опасную партию в моей жизни.

Глава 32. Парижские грезы и шведские письма

Моя опасная, тонкая игра с английским посланником только начинала набирать обороты, когда петербургскую рутину разорвало совершенно неожиданное событие.

В столицу пожаловала Амалия.

Молодая, сказочно богатая вдова князя Голицына произвела при дворе настоящий фурор. От той забитой, трясущейся от страха девочки, умолявшей меня привязать к животу диванную подушку, не осталось и следа. Передо мной предстала уверенная в себе, роскошная светская львица. Траур она носила с таким немыслимым шиком — сочетая черный бархат с россыпями бриллиантов, — что половина столичных щеголей тут же потеряла голову.

Но Амалию больше не интересовали петербургские интриги. На следующий же день после прибытия она испросила личной аудиенции у Императрицы.

Екатерина Великая приняла ее благосклонно. Государыня вообще любила тех, кому сопутствовала удача, а удача Амалии была поистине феноменальной. Когда графиня Голицына, изящно присев в реверансе, попросила высочайшего дозволения отправиться в длительное путешествие по Европе, а именно — в Париж, чтобы «развеять вдовью печаль», Императрица лишь снисходительно усмехнулась.

Разрешение было дано незамедлительно. Огромные капиталы покойного Кощея теперь работали на экономику, а молодая вдова была вольна тратить их в лучших модных домах Франции.

Этим же вечером Амалия ворвалась в мои покои, благоухая свежим морозным воздухом и дорогими духами. Она щебетала о предстоящих сборах, о дорожных сундуках, о модистках, которых она заберет с собой, и о том, как мечтает увидеть Версаль.