Книга Жемчужина дракона, страница 169 – Марина Александрова

Дверь в кабинет оказалась открыта. Сейчас она стояла ко мне спиной, словно не замечая, что кто-то вошел.

— Почему так долго, Риса? – строго прикрикнула она, тут же оборачиваясь ко мне.

За время забегов по лесу мои волосы, конечно, растрепались, и челка приняла свое привычное положение, упав на лицо и скрыв глаза и щеку. Сейчас мне было это даже на руку. Она пока не видела моих глаз. Не говоря уже о том, что без моего разрешения моего огня ей тоже было не коснуться.

— Ты? – Она брезгливо скривила губы. – Парящие, какого ты тут забыла? И что за вид? – Не было в ее голосе ни переживания за племянницу, ни просто обычного интереса. Одна лишь брезгливость и нескрываемая досада, что я тут. – Значит, когда я предлагаю встретиться в доме Пэа, тебя это не интересует. А заявиться ни с того ни с сего в мой дом – это нормально? Чтобы ты знала: Эдор делает большие успехи по управлению стихией, так что уже совсем скоро тебе придется просить дозволения переступить порог родового гнезда рода Игнэ, – не скрывая гордости за успехи сына, усмехнулась она.

— Не думаю, – коротко ответила я, входя.

Сейчас все мое внимание было приковано к мечу, что в темных кожаных ножнах висел с правой стороны от стола Дорэй. Клинки глав рода приходят в этот мир, рождаясь за Полотном. Для создания такого клинка нужны двенадцать драконов, которые готовы сомкнуть круг и создать клинок: каждый дракон закаляет меч своей стихией. Это не простые мечи – они предметы богов. Особый дар этому миру. Клинок рода Игнэ, некогда принадлежавший моему отцу, до сих пор сохранил ему верность. Вряд ли Дорэй смогла бы справиться с ним. Слишком большой и тяжелый для женской руки, он все еще хранил ту форму, которую принял в руках отца.

— Что? – Она нахмурилась. – Что ты делаешь? – В ее голосе послышалось волнение, стоило ей заметить, как я приближаюсь к мечу, что вот уже пятнадцать оборотов не знал прикосновения хозяйской руки.

Сталь тосковала по огню, которому поклялась служить. Я слышала ее тихую и такую холодную печаль. Она звала.

— Даже не вздумай прикасаться к нему!

— Что? Боишься, что он признает меня? – позволив себе легкую улыбку, спросила я, не без удовольствия наблюдая за тем, как в ее глазах зарождается тревога.

— Не неси чушь! Пришла ни свет ни заря! Грязная, как демон из преисподней! Ведешь себя так, словно помешалась! Что я должна думать?

— Ну, – вздохнула я, взглянув ей в глаза, позволив челке приоткрыть часть лица, – я бы задумалась. – Я не отказала себе в удовольствии видеть, как меняется ее взгляд с холодного и отстраненно-презрительного на откровенно испуганный.

Я коснулась кончиками пальцев клинка отца. Это было похоже на обретение какой-то части себя, о которой я никогда прежде и не подозревала. Сперва прохладные ножны из потертой темной кожи вдруг откликнулись теплом, точно приветствуя меня. Я почувствовала настроение клинка, что, казалось, пробудился от одного моего прикосновения, преображаясь, становясь отражением моей внутренней сути. Если бы кто-то спросил меня еще тогда, в прошлой моей жизни, которая сейчас кажется неясным сном, каким я представляю свой идеальный клинок, я бы сказала просто: «Острым».

Но клинок на стене имел свои представления об этом. Ножны стали тоньше, форма – более изогнутой, а рукоять уменьшилась в размерах. Блеклые потертые ножны таковыми и остались, но теперь их оплела тонкая вязь золотых иероглифов, они будто проступили сквозь изношенный материал. Я могла прочитать каждый символ на них и знала, что это клятва меча его хозяину, что исчезнет и изменится лишь с моим уходом за Полотно.