Книга Новая жизнь Эвелин, страница 20 – Елена Крамская

Джек родился в богатой, влиятельной семье политиков из Новой Англии, и его будущее было расписано на десятилетия вперед: Йель, карьера сенатора, выгодный брак с дочерью какого-нибудь стального магната, но война сожгла все эти планы дотла.

Он вернулся другим человеком. Человеком, который видел слишком много смертей, чтобы всерьез воспринимать политические игры и светские рауты. Вместо этого он начал писать. По ночам, между боевыми вылетами, он писал стихи и наброски романов на обрывках карт и папиросной бумаге. Когда Эвелина спросила, не думал ли он их напечатать, он лишь криво усмехнулся и сказал, что все сжег. Ему не нужны были читатели, ему нужно было выплеснуть боль.

Пытаясь привыкнуть к мирной жизни, Джек нашел утешение в виски. Однажды Эвелине позвонила их общая подруга Элен и, задыхаясь от смеха и ужаса, рассказала, что едва удерживает взбесившегося Джека от драки с тремя морпехами в каком-то портовом баре. После этого они вдвоем провели с ним воспитательную беседу, убедив поменьше торчать в кабаках и побольше писать.

И, вуаля, это сработало! Он стал почти как Хемингуэй, только с лучшим чувством юмора и, как мне казалось, с меньшим эго.

Но его великой, всепоглощающей страстью, его религией, оставались самолеты. Знания Джека о них были энциклопедическими. Он не просто летал, он дышал ими.

«Когда ты сам себе механик, Эви, у тебя ничего не сломается в самый неподходящий момент», - говорил он и подмигивал своей фирменной, хейзеновской ухмылкой, от которой у Эвелины, да и у меня, если честно, теплело где-то в районе солнечного сплетения.

Однажды он рассказал ей, как в детстве, сбежав от гувернанток, забавы ради нанялся пасти скот на соседней ферме и подружился с большой пятнистой коровой по имени Донна. Могу представить себе паралич на лицах его высокородной родни, узнай они, что наследник их славной сенаторской династии замарал свои аристократические руки в чем-то столь низменном, как коровий навоз.

Вот к этому человеку я и ехала, к опаленному войной поэту, гениальному механику, пьющему писателю и лучшему другу, который когда-то дружил с коровой. Единственному человеку во всем этом безумном мире, которому я могла доверять.

Частный аэродром Джека оказался именно таким, каким я его себе и представляла: большой, продуваемый всеми ветрами ангар, пахнущий бензином, машинным маслом и свободой. Рядом стоял небольшой, но уютный домик, и взлетная полоса, уходящая прямо к синему, бескрайнему горизонту.

Джека я застала в весьма живописной позе - он дремал на старой, продавленной кушетке, заваленной инструментами и какими-то чертежами. Его голова и руки безвольно свисали вниз, а из груди доносился могучий, богатырский храп, способный, кажется, спугнуть стаю ворон.

На весь ангар стоял такой густой запах перегара, что, казалось, можно было прикуривать. Даже рев мотора моего автомобиля не смог его разбудить.

— Джек? - я тихонько позвала его, подойдя ближе и потрясла за плечо, - Эй, Джек, просыпайся. У нас проблемы уровня «спасти мир, или хотя бы одного ребенка».

Он что-то неразборчиво промычал, не открывая глаз, и попытался отмахнуться от меня, как от назойливой мухи.

— Эй, Хейзен, подъем! - уже громче сказала я, переходя на более современный тон, - Перезагрузка системы. Хватит изображать мертвеца.