Книга Герцогиня Эмили, страница 43 – Аурелия Шедоу

Надо найти Бертрана и сказать, чтобы собрал весь персонал.

* * *

Генеральная уборка

Когда я вошла в Большой зал, воздух уже был иным. Не просто холодным и сырым, а наэлектризованным. Здесь собрался почти весь замок — не только служанки и слуги, но и солдаты с караула, не занятые на стенах, конюхи, кузнечные подмастерья. Шеренга заинтересованных, настороженных, усталых лиц. Для многих из них я всё ещё была призраком, случайной гостьей. Но после увольнения Гризельды и повышения Марфы с Илзой — я стала и чем-то большим: фактором. Непонятным, но уже не игнорируемым.

Я стояла перед ними в новом зелёном платье, в шали от Марфы, и чувствовала себя не менеджером, спускающим директиву сверху. Я чувствовала себя прорабом, которому предстоит вдохнуть жизнь в застывшую, покрытую вековой пылью стройку. Только стройка эта была из камня, дерева и человеческих душ.

— Его светлость возвращается в ближайшие дни, — начала я. Мой голос, к собственному удивлению, не дрогнул и лёгким эхом покатился под сводами, достигая самого дальнего угла. — И когда он переступит порог, он должен увидеть не крепость, которую покидал. Он должен увидеть дом, который его ждал.

В толпе прошелестел сдержанный, недоуменный шёпот. «Дом» — это слово было для Волькенфельса почти ругательством. Это была цитадель, аванпост, гарнизон — что угодно, но только не дом.

— Я знаю, о чём вы думаете, — продолжила я, шагнув вперёд. — Уборка? Да мы и так метём, скребём, смахиваем пыль. Раз в неделю, по графику, утверждённому госпожой Браун. Но я говорю не о том, чтобы смахнуть пыль сверху. Я говорю о том, чтобы выкорчевать её. Вместе с плесенью в углах, с паутиной в закоулках сознания, с духом запустения, который въелся в эти камни глубже, чем сырость. Я говорю о тотальной, генеральной уборке Волькенфельса!

Я сделала паузу, дав этим словам, этим немыслимым масштабам, проникнуть в сознание. Видела, как на некоторых лицах недоумение сменяется недоверием, а на других — робким, почти пугающим интересом.

— Мы будем чистить всё. От подвалов, где хранится прошлое века, до чердаков, где живут одни голуби да тени. Каждый камень на полу должен засиять так, чтобы в нём отражались ваши шаги. Каждая медная дверная ручка — чтобы слепить глаза. Воздух должен пахнуть не сыростью и старым потом, а чистотой. Чистотой и… уважением. Уважением к месту, где мы живём, и к самим себе.

В зале повисла тишина, но теперь она была не пустой, а наполненной. Люди вглядывались в меня, пытаясь понять, сумасшедшая ли я, или говорю всерьёз.

— И для этого, — голос мой окреп, — у нас теперь есть не просто инструмент. У нас есть оружие.

Я кивнула Лисе, которая, вместе с Катей, стояла у боковой двери. Они внесли не корзину, а целый деревянный ящик, прикрытый грубым холстом.

Поставили его передо мной. Вся тысяча глаз устремилась на него. Я сдернула ткань.

В ящике, уложенные ровными рядами, как драгоценные слитки, лежали бруски мыла. Моего мыла. Не серо-коричневые, вонючие комки щёлока и жира, а ровные, плотные брикеты цвета слоновой кости, с лёгким мраморным узором от трав. И от ящика поплыл запах — не навязчивый, а лёгкий, свежий шлейф лаванды, мяты, чабреца и чего-то чистого, простого, правильного.

— Это новое мыло. Сварено здесь, в замке, нашими руками из наших же отходов. Оно не щиплет кожу. Оно не воняет тухлым салом. Оно работает. И его хватит на всех. На стены, полы, окна, на стирку всего белья в замке, на мытьё всей посуды и… на вас самих.