Книга Герцогиня Эмили, страница 31 – Аурелия Шедоу

Я написала отчёт. Без души. Сухой перечень фактов, как для презентации безразличному акционеру. *«Снижение трудозатрат на 60–70%»*. Цифра взята с потолка, но звучала солидно. В этот момент я поймала себя на мысли, что мне плевать на этих абстрактных служанок. Мне нужно было доказать. Себе. Ему. Всем. Что мой мозг тут не сломался. Что я могу.

Томас застал меня в таком вот, лихорадочно-деловом настроении. Я ввалилась в его конторку, сунула ему лист под нос.

— Вот. Решаем проблему логистики, — выпалила я, даже не поздоровавшись.

Он взял бумагу. Не взглянул. Сначала дотошно вытер перо, положил его на подставку. Потом медленно, как будто разглядывая ядовитую змею, начал читать. Тишина стояла такая, что я услышала, как скрипит пергамент в его пальцах.

— Журавль, — произнёс он наконец. Это было не слово, а диагноз.

— Да. Элементарная механика. Смотрите, здесь расчёты… — я потянулась, чтобы ткнуть пальцем в столбец, но он слегка отодвинул лист.

— Прямослойный дуб, — сказал он. — Без сучков. Найти нужно. У нас тут не южные плантации.

Меня будто обдали водой. Я не подумала о сорте дерева. Совсем. В голове был идеальный, абстрактный «материал».

— В отчётах… у Старой мельницы… ветровал… — я запиналась, чувствуя, как жар позора заливает шею.

— Ветровал гниёт изнутри, — он отрезал, и в его голосе впервые прозвучало нечто, кроме вежливости. Учительская, усталая снисходительность. — Нужно свежесрубленное, но выдержанное. Искать.

Мир вокруг на секунду поплыл. Я села на стул, которого никто не предлагал.

— Искать, — тупо повторила я. Потом встряхнулась. — Хорошо. Ищем. А пока — временное решение, балка из того, что есть, но с усилением…

Мы говорили ещё полчаса. Он выискивал дыры в моей логике, как стоматолог — кариес. А я, стиснув зубы, латала их на ходу. Это был не диалог. Это была оборона. К концу у меня пересохло горло, а в висках стучало. Но когда он, наконец, кивнул и произнёс: «Поговорю с плотником», — это прозвучало как высшая награда. Потом он добавил, глядя мимо меня: «Его светлость получает сводки. Он будет в курсе».

И от этой фразы весь мой мелкий триумф рассыпался в прах. За мной наблюдали. Каждый мой промах, каждое «ветровал гниёт изнутри» ляжет на стол к нему. К этому ледяному идолу в башне. Мне вдруг дико захотелось всё скомкать и выбросить в окно.

Обед стал продолжением этого кошмара. Похлёбка была чуть теплее комнатной температуры. Я дотронулась до миски — и всё поняла. Это был не вызов. Это была констатация.«Ты здесь никто. Ты даже не заслужила горячую еду» .

Гризельды я не видела, но чувствовала её взгляд на своей спине, тяжёлый и липкий, как дёготь. Я съела всё. До последней капли. Потом громко, на всю пустую залу, сказала:

— Марфа, бульон прекрасен. Даже холодным. Ваше умение — выше любых обстоятельств.

Это была не благодарность. Это был выстрел в темноту. Я вышла, не оборачиваясь, но спиной чувствовала тишину, что повисла следом. Тишину не уважения, а ошеломления.

После обеда я пошла на кухню с кусочком мыла, как с белым флагом. Марфа мыла чан, её спина была сгорблена, как у старой лошади.

— Это вам, — я положила брусок на стол. — За лаванду.

Она обернулась, и в её глазах я увидела не радость, а панический испуг. Она схватила мыло, судорожно спрятала его в карман фартука.