Книга Герцогиня Эмили, страница 13 – Аурелия Шедоу

Страх окончательно отступил, растворившись в холодном, чистом анализе.

Он сказал: «Не мешать».

Хорошо. Я и не буду мешать.

Я буду работать. Наблюдать. Анализировать. Не как Елена Соболева с её MBA, а как Эмили фон Адельберг, которая просто хочет навести разумный порядок в своём новом доме. Начну с малого. С самого малого.

Я повернулась от окна и начала медленный, методичный обход своих новых владений — этих четырёх холодных стен, внимательно изучая каждую трещину, каждую скобку. Это была моя первая инвентаризация.

Глава 5 Первые испытания

Тишина в покоях была не мирной, а тяжёлой и гулкой, как в пустом соборе. Камень стен, камень пола, камень где-то за балдахином кровати — всё дышало вековым холодом. Я стояла посреди этой чужой роскоши-нищеты и чувствовала, как мелочная, нелепая паника снова подбирается к горлу. Чтобы не думать о том, что я заперта в каменном мешке на краю света, я заставила себя двигаться. Не анализировать, а просто смотреть. Как будто рассказывала бы потом Анне: «Представляешь, Анют, попала я в такие хоромы…»

Сначала — окна. Высокие, стрельчатые, с толстым, волнистым стеклом. Я приложила ладонь. Ледяное дыхание камня сквозь него было таким реальным, что по коже побежали мурашки.Здесь, наверное, зимой иней изнутри нарастает , — мелькнула мысль. На окнах не было ни штор, ни ставень. Ничего, что могло бы удержать тепло. Грустно и нерационально.

Потом — камин. Огромная, почерневшая пасть. Я заглянула внутрь: горсть старой, мокрой от сырости золы и кривая, покорёженная железная заслонка, которая болталась, как выбитый зуб. Отсюда, из этой щели, и тянуло леденящей сыростью. Хозяйка, которая тут была до меня, явно не жаловалась на сквозняки. Или её голос не имел веса.

Кровать. Я откинула покрывало и невольно усмехнулась. Массивный дубовый каркас, балдахин из когда-то дорогого, а теперь выцветшего и пыльного бархата, а внутри — тонкий матрасик, набитый, судя по всему, соломой и сеном. Королевские апартаменты, не иначе. Я потрогала простыню — грубый лён, но чистый. Хотя бы это.

В углу, за тяжелой портьерой из той же выцветшей ткани, что и балдахин, я обнаружила еще одну, неприметную низкую дверь. Отодвинула занавесь, нажала на железную скобу — и открылся небольшой каменный чулан. Внутри, под узкой бойницей-окном, затянутой паутиной, стоял ночной горшок из фаянса с грубыми росписями. Рядом на каменном выступе — пустой кувшин для воды и медная тазик. Больше ничего. Отхожее место. Примитивное, холодное и абсолютно лишенное всякого намёка на приватность или комфорт. Даже в общественных туалетах моей прошлой жизни было больше цивилизации. Я закрыла дверцу, чувствуя, как по спине пробегает холодок уже не от сырости, а от осознания глубины этого падения в бытовую архаику.

И тут мой взгляд упал на странный предмет. В стене, рядом с камином, был вмурован матовый стеклянный шар, размером с небольшую дыню. Внутри угадывалось что-то сложное, хитросплетение каких-то жилок. Он был мёртв, тёмен и покрыт толстым слоем пыли. Я ткнула в него пальцем. Ничего. Ни звука, ни света. Что за диковина? Декоративный уродец? Или часть какой-то забытой системы, вроде вентиляции? Мир Эмили Ланген не давал ответов. Только вопросы.

Внезапно меня накрыло. Не страх, а острая, до слёз знакомая тоска. По тёплому полу в ванной, по запаху свежесваренного кофе из кофемашины, по глупой переписке в общем чате с коллегами… Я закрыла глаза и прижалась лбом к холодному стеклу окна. Больше всего в тот момент мне хотелось услышать хотя бы голос таксиста по телефону: «Подъезжаю, ждите у подъезда». Но здесь не было такси. Не было телефона. Была только эта каменная коробка.