Книга Контракт с монстром, страница 107 – Анастасия Ригерман

Ее лицо исказилось. Не просто гневом, а чем-то более глубоким — обидой, уязвленным материнским инстинктом, шоком от того, что ее авторитет пошатнулся. Губы плотно сжались в тонкую, белую линию.

— Но он всегда останется для меня сыном! — выпалила она, и в ее голосе прозвучала надтреснутая нота, будто сама пыталась в этом убедиться.

Это была последняя соломинка. Горькая усмешка сорвалась с моих губ.

— Как и я, — произнес я тихо, но так, чтобы каждое слово прозвучало отчетливо, как удар колокола в гробовой тишине комнаты. — У тебя два сына, мама. Не один. Жаль, что ты постоянно об этом забываешь.

Я увидел, как ее лицо окончательно скривилось — не от злости, а от чего-то похожего на боль. Но это была не та боль раскаяния. Это была боль от того, что ее тщательно выстроенный мирок, где она — вечная жертва и спасительница младшего, дал трещину. Она открыла рот, чтобы что-то сказать, бросить новое обвинение, новую порцию яда.

Но я не стал ждать. Я не мог больше этого выносить. Развернулся на пятках, и тяжелая дверь гаража захлопнулась за мной с глухим, окончательным стуком, отрезая меня от их мира взаимных обид и игр. В коридоре было тихо и пусто. Я прислонился лбом к прохладной стене, пытаясь заглушить гул в ушах и ледяную пустоту, разлившуюся внутри на месте того раскаленного гнева. Я только что сжег последний мост. И не чувствовал ни облегчения, ни победы. Только тяжелую, усталую горечь и понимание, что война, которой я так боялся, уже началась. И линия фронта прошла прямо через мою семью.

Макс

Ночь подкралась незаметно, как черный бархатный зверь, заглушив последние звуки дня. Воздух за окном застыл, густой и звездный. Огромная, пульсирующая жидким серебром луна висела в небе, как слепое око древнего бога. Полнолуние для оборотня это не просто отметка в календаре. Это приливная волна дикой, первозданной силы. В такие ночи природа берет верх над человеческой сутью, стирая границы, обостряя все до болезненной ясности.

Зверь во мне, тот самый, кого я годами учился смирять железной волей, сегодня не просто шевелился. Он рвался наружу, бился о ребра изнутри, наполняя кровь гулом дикого леса. Каждый звук за окном — шорох листьев, крик совы — отдавался в висках раскаленным гонгом. Каждый запах — влажной земли, хвои, далекого дыма — был таким отчетливым, почти осязаемым. И над всем этим витал ее запах — Юлин. Сладкий, цветочный, невероятно хрупкий на фоне этой бушующей мощи. Он сводил с ума.

Когда я постучал в дверь и шагнул в комнату, она была давно готова. Сидела на краю кровати, прямая и неподвижная, как изваяние. На ней было простое платье темного цвета, которое делало ее кожу почти фарфоровой в лунном свете, струившемся из окна. Когда она услышала шаги, то подняла на меня взгляд. И в ее глазах я увидел не страх, а глубокую, бездонную тревогу. Тихий вопрос, на который у меня не было ответа.

— Уже пора... — ее голос прозвучал шепотом, едва нарушив тягостную тишину.

Я не смог ничего сказать. Просто кивнул, сжав челюсти так, что кости затрещали, и протянул ей руку. Моя ладонь казалась мне чужой — твердой, как камень, готовой в любую секунду сжаться, выпустить когти. Внутри бушевал хаос. Мысли, страхи, долг, желание — все это смешалось в клубящийся смерч, который угрожал сорвать последние предохранители. Чувства, обычно скрытые под толстым слоем контроля, в эту ночь обострились до предела, до физической боли.