Книга Сияние вечного пламени, страница 185 – Пенн Коул

— Защити их, – велела я и по нити нашей связи почувствовала, как Сорино сердце, разрывающееся от моей боли, стучит в ответ: «Конечно».

Я взяла отца за руку, уже скованную холодным онемением смерти.

Этот своеобразный удар под дых заставил осознать, что я никогда больше не почувствую ни тепло его ладони на своем плече, ни уколы его бороды на своих щеках. Я никогда больше не почувствую нежную силу его рук, сжимающих меня в объятиях.

Он умер.

Мой дорогой, любимый отец умер.

Из-за меня.

«Борись!»

«Убей!»

«Уничтожь!»

Я поддалась своему горю, поддалась голосу. И я взорвалась.

Дикие серебристые потоки магической силы полились из меня расширяющимся кругом, который одновременно был горячим и холодным, тьмой и светом, жизнью и смертью. Потоки силы шипели от оглушительного гула энергии, древней по ощущению и звучанию.

Потоки силы уничтожали все, к чему прикасались. Тело моего отца исчезло. Кровь на полу закипела, потом испарилась. Медальон Корбуа у меня на шее, украшенный самоцветами клинок в руке и кинжал Брека на бедре – все расплавилось, стекло на пол, сгорело и превратилось в кучку пепла.

Дом испарился, стерев с лица земли все дорогие мне вещи. Рисунки, дневники, картины, оружие – все ценности, которые наша семья собрала за совместную жизнь, недолгую и счастливую.

Все перестало существовать.

Как мой отец.

Даже одежда на мне обгорела, и я осталась голой в центре клокочущего ада магической силы.

Даже после исчезновения моей матери к страданиям примешивалась надежда – пусть смутная и слабая – на то, что она вернется. А после такого возврата не было.

Надежды не осталось.

Я кричала, пока не сорвала голос. Я царапала себе грудь, отчаянно стараясь вырвать сердце и остановить эту невыносимую боль. Потоки моей силы вспыхнули еще ярче, и я горела, горела, горела.

Казалось, мое тело стало невесомым в самом плохом смысле – меня будто с обрыва столкнули. Я летела вниз навстречу своей участи, парализованная предвкушением мучительного конца.

Чужие крики просочились за пелену моей боли. Послышался женский голос, потом мужской, потом звериный рык.

Секунду спустя меня обхватили две руки. Мгновенное чувство безопасности тотчас подсказало, чьи это руки.

Он встал передо мной на колени и обнял. Одежда у него сгорела дотла, а вот кожа почему-то не пострадала. Я была слишком сломлена, чтобы задавать вопросы. Я прижала ладонь к его шраму, зарылась лицом ему в шею и плакала, пока моя магия пожирала нас обоих. С каждой слезой, скатившейся по моей щеке ему на кожу, он обнимал меня крепче, прижимал к себе сильнее, покрывая нежными поцелуями мне висок и волосы.

Он не говорил ни слова, и я была ему за это благодарна. Я не вынесла бы фальшивых заверений, даже самых благонамеренных, в том, что все будет хорошо.

Ничего не будет хорошо. Никогда больше.

Шли часы, а я все сидела в объятиях Лютера, горела, плакала, кричала, потому что невыносимая боль накрывала с головой. Я смутно чувствовала, что колодец внутри меня понемногу пустеет. Горе вытекало из меня вместе с магией, оставляя пустоту и уверенность, что заполнить ее никогда не удастся.

Небо потемнело, и моя магия превратилась в тлеющие угли. Лютер баюкал меня в тишине, свернувшись калачиком в центре дымящегося кратера. Кожа остыла, и я задрожала от холодного ночного воздуха. Не выпуская меня из объятий, Лютер встал.