Книга Прядильщица туманов, страница 19 – Алиса Ливанова

Ратибор обернулся. Его взгляд на мгновение задержался на её бледном лице.

— К себе ты пойдешь, когда я буду уверен, что Трофим со своими пособниками в колодках сидит. Пока идет дознание — побудешь здесь, в светлице. Потерпи, Марица. Мне нужно знать, что ты в безопасности.

Марица посмотрела на солдат, на сурового Окула и молча зашла в избу, понимая, что прежней тихой жизни в Красном Долу для нее больше не будет.

Солнце поднялось в зенит, безжалостно высвечивая каждую глубокую трещину на серых, иссохших бревнах изб Красного Дола. Деревня полностью притихла, словно вымерла, придавленная удушливым полуденным зноем и суровым присутствием ратных людей. Десятник Окул расчетливо расположил прибывших всадников на вершине холма, под самыми стенами избы деда Гордея — самого большого, справного и крепкого «пятистенка» во всей округе. Кони на подворье шумно фыркали, уставшие от долгой дороги по завалам, и нервно вскидывали морды к раскаленному небу, а стрельцы негромко, вполголоса переругивались, обустраивая временный оборонительный дозор в сухой, колючей и мертвой траве.

В главной горнице избы было невероятно тесно и душно. Тяжелый, спертый воздух пах вековой пылью, старой лиственничной смолой и дегтем от солдатских сапог. Ратибор сидел за массивным столом из цельного бревна, который помнил еще первых хозяев этого дома. Перед воеводой на гладкой, чисто выскобленной столешнице лежала обнаженная, хищно поблескивающая сабля — грозный, недвусмысленный знак воеводского суда и скорой расправы. Напротив него, крепко удерживаемый за плечи двумя сильными стрельцами, стоял Трофим.

— Значит, говоришь, люди сами тебя выбрали, когда Афанасий преставился? — голос Ратибора звучно и глухо рокотал под низкими, закопченными потолочными балками-матицами.

— По чести, батюшка-воевода! Истинный Бог, по чести! — Трофим испуганно попытался вскинуть руку, чтобы перекреститься на пустой темный угол, но в тесноте лишь неуклюже задел тяжелое плечо стрельца. — Мир крещеный сам рассудил, что в такое лихолетье без головы деревне нельзя. Староста-то наш... ушел к ручью водицы испить, упал там в бурьян, сердце старое и зашлось от духоты. Жара-то какая несусветная стояла, сам видишь! Земля горит!

Ратибор медленно, с тяжелым вздохом поднялся из-за стола, едва не задев головой массивную центральную матицу. Его длинная, широкая тень мгновенно накрыла согнувшегося, подобострастно втянувшего шею Трофима. Воевода долго вглядывался в его бегающие, лихорадочные глаза, а затем перевел тяжелый взгляд на Марицу, которая тихо стояла у остывшей глинобитной печи.

— Старость, говоришь? Сердце зашлось? — негромко, со зловещей мягкостью переспросил Ратибор.

— Не старость это была, — отчетливо и твердо отозвалась девушка.

Она сделала шаг вперед, выходя из тени печного угла на середину горницы, и стрельцы у двери невольно, с суеверным почтением потеснились, уступая ей дорогу.

— Афанасий еще неделю назад на своих двоих в дальний овраг за лыком ходил, тяжелые вязанки носил и на немощь никогда не жаловался. Крепкий он был старик, праведный. А вот Трофим наш давно на его место метил, спал и видел, как миром править станет. Еще когда колодцы только сохнуть начали, он по дворам тайком ходил, бабам на ухо шептал, что Афанасий старый грех утаил и проклятие на весь Красный Дол накликал.