Книга Калинова Усадьба, страница 88 – Алла Титова

Она перевела дух и посмотрела на Данияра в упор — тёмными, спокойными глазами, в которых не было ни жалости, ни торжества.

Данияр сник. Плечи его опустились, и он вдруг почувствовал себя старым, разбитым, ненужным.

— Я её у себя на ночь оставила, — продолжала лекарка. — Она всю ночь не спала, всё ворочалась, стонала во сне. А наутро я сделала, что надо. И сказала ей: живи дальше, всё пройдёт. Она спросила: рожать смогу? Я сказала: сможешь, если захочешь. И ушла она с матерью. Светлана мне потом сказала, что ходила к хозяину, правды требовала, да только хозяин её прогнал. А через день они из усадьбы исчезли.

Данияр сидел, вцепившись пальцами в край лавки так, что побелели костяшки. Слушал, и каждое слово лекарки било его, оставляя на душе кровавые рубцы.

— Ты... ты уверена… — выдавил он хрипло, и голос его был чужим, незнакомым. — Что имени она не назвала? Может, во сне говорила что?

Лекарка пожала плечами — равнодушно.

— Точно тебе говорю, она имени не называла. Но я по разговорам бабьим слышала: крутился вокруг неё Радослав Богоярович, всё выслеживал, подглядывал. А потом резко затих, женился второпях. Так что сам думай, господин.

Данияр закрыл глаза. В голове гудело, в груди жгло, и где-то в глубине, в самом тёмном уголке души, рождалась страшная, ледяная ярость.

— Ещё что скажешь? — спросил он глухо, не открывая глаз.

Лекарка помолчала, потом добавила тихо — и в голосе её вдруг зазвучало что-то человеческое, тёплое:

— Я близко Светлану с Параскеей не знаю, но краем уха слышала, что они честные и отзывчивые. Сами — беднота и нищета, одна миска на двоих. Но ежели за помощью кто обращался — последнее делили. Параскея — имя такое, запоминается, не здешнее. Ходили слухи, что она с господским сыном водилась, старшим, а он уехал. Потом грустила долго, тосковала, исхудала вся.

Данияр поднялся. Ноги не слушались, в глазах темнело, и мир вокруг казался зыбким, ненастоящим. Он шагнул к двери, но на пороге остановился, обернулся.

— Спасибо, — сказал он, и голос его был пустым, как колодец, из которого вычерпали всю воду. — За правду.

— На здоровье, — отозвалась лекарка. — Горькая она. И что ты с ней делать будешь — не знаю.

Он вышел, не ответив.

На дворе туман уже начал рассеиваться, но солнце всё ещё пряталось за низкими, тяжёлыми тучами. Августовское утро было сырым, холодным, и ветер, пробегая по полю, шелестел сухой травой, обещая скорую осень. Данияр шёл назад, к усадьбе, и каждый шаг давался с трудом — будто ноги вязли в грязи, будто воздух стал густым, как смола.

В голове билось одно: правда. Она сказала правду. А отец и брат... они лгали. Лгали всё это время.

Он остановился посреди дороги, сжал кулаки так, что ногти впились в ладони, и из груди вырвался хрип — не то стон, не то рык. Хотелось кричать, выть, бежать и крушить всё вокруг. Но он только стоял, тяжело дыша, и смотрел на хоромы, белевшие вдалеке.

Там, в этих хоромах, жил его отец. Человек, которого он уважал, которому верил. Который научил его чести и правде. И который обманул его самым страшным образом. Не просто обманул — растоптал его любовь, его веру, его будущее.

Поодаль жил его брат. Тот, кого он нянчил в детстве, кого защищал от обидчиков, с кем делил кусок хлеба. Тот, кто изнасиловал его любимую, а потом валялся в ногах, вымаливая прощение и поливая её грязью. Кто рыдал, уткнувшись в его сапоги, и называл себя несчастным.