Книга Калинова Усадьба, страница 87 – Алла Титова

— Чего надобно, господин? — спросила она ровно, и в голосе её не было ни страха, ни подобострастия — только спокойное достоинство.

— Поговорить надо. Пустишь?

Лекарка помедлила, вглядываясь в его лицо, будто читая что-то, недоступное другим. Потом посторонилась, пропуская его внутрь.

В избе было полутемно, пахло травами так густо, что у Данияра на миг закружилась голова. В углу горела лучина, и её живой, трепещущий свет выхватывал из темноты связки сушёных растений, свисавшие с потолка, глиняные горшки на полках, грубо сколоченный стол. Лекарка указала ему на лавку — широкую, крытую выцветшей рядниной, — сама села напротив, сложив руки на коленях. В её неподвижности, в спокойствии было что-то древнее, как у самой земли.

— Слушаю, — сказала она.

Данияр не знал, с чего начать. Слова застревали в горле, комом подступали к гортани. Он сглотнул, провёл рукой по лицу, чувствуя, как щетина колет ладонь.

— Ты... ты помнишь девушку, Параскею? — спросил он наконец, и голос его дрогнул. — Рыжую, зеленоглазую. Она приходила к тебе прошлой осенью. С матерью.

Лекарка смотрела на него долгим взглядом — тёмным, непроницаемым. В глазах её ничего не дрогнуло, но что-то изменилось: они стали ещё более внимательными, настороженными, будто она примеряла его к чему-то, что знала одна.

— Помню, — ответила она тихо. — А ты кто будешь?

— Я... — Данияр запнулся, чувствуя, как тяжело произносить эти слова здесь, в этой тесной избе, среди запаха трав и тишины. — Я Данияр. Сын Богояра.

Лекарка молчала. Молчала долго, и в этом молчании было что-то тяжёлое, осуждающее, будто она взвешивала его на невидимых весах. Данияр почувствовал, как краснеет под её взглядом, — впервые за много лет ему стало стыдно за то, кто он и откуда.

— Она была у тебя, — продолжил он, стараясь, чтобы голос звучал твёрже. — Может, рассказывала чего? Про то, что случилось. Я хочу знать, что она тебе сказала. Скажи мне.

— Что МНЕ сказала? — переспросила травница, и в голосе её прозвучала горькая усмешка. — А ты сам-то не веришь ей, поди?

— Я... — Он сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. — Я не знаю. Потому и пришёл.

Он не договорил. Что ещё можно сказать? Что он дурак, который поверил лжи? Что он предал ту, которую клялся любить? Лекарка вздохнула, покачала головой, и в этом движении была не осуждение — усталость.

— Ох, молодые, молодые... — пробормотала она, глядя в сторону, на пляшущий огонёк лучины. — Верить не знаете кому, а правду ищете у старой бабки.

Она помолчала, собираясь с мыслями, потом заговорила — ровно, спокойно, будто рассказывала не о чём-то страшном, а о погоде утром.

— Была она у меня, твоя Параскея. Пришла с матерью. Бледная, сама не своя. Глаза пустые, руки трясутся. Мать её, Светлана, всё просила: помоги, мол, доченьке, спаси. А какая помощь нужна была — сам понимаешь.

Данияр замер, боясь дышать. Каждое слово врезалось в него, как удар плети.

— Я её осмотрела, — продолжала травница, не глядя на него. — Всё как полагается. Смотрю, кобылка-то не объезжена совсем, смекаешь о чём я? Дёргается вся, тронуть страшно. Так я и поняла, в чём дело. Ну, я спросила, кто обидел. Она молчала, только плакала. Потом сказала — не могу, мол, не скажу. А после добавила: «Может, я сама хотела, может, так и было». Но я-то видела. Я таких много перевидала. Та, что сама хочет, по-другому приходит.