Книга Калинова Усадьба, страница 81 – Алла Титова

Он вошёл в горницу, бросил плащ на лавку, огляделся. Катарина сидела у окна с рукоделием — что-то шила при свете лучины. При его появлении она вздрогнула, но головы не подняла. Только пальцы сильнее сжали иглу. За последние месяцы она ещё больше осунулась, под глазами залегли тени, и даже в летнюю жару она куталась в тёплый платок, будто ей всё время было холодно.

— Есть что? — спросил Радослав, усаживаясь за стол.

— В печи, — ответила она тихо, не глядя на него.

Он хмыкнул, поднялся, достал горшок с кашей, кусок мяса. Наложил себе полную миску, принялся есть. Катарина молчала. Иголка мерно входила в ткань и выходила, входила и выходила.

— Чего сидишь? — бросил он с набитым ртом. — Ложись давай. Устал я.

— Я ещё не закончила, — ответила она всё так же тихо.

Радослав покосился на неё. Сидит, уткнувшись в шитьё, будто его и нет. Плечи напряжены, спина прямая, как палка. Не смотрит. Впрочем, ему и не нужно было, чтобы она смотрела. Лишь бы не мешала.

— Как хочешь, — равнодушно сказал он и снова уткнулся в миску.

Доел, отодвинул посуду, икнул. Посидел немного, глядя в пустоту. Мысли его были далеко — там, в придорожных кустах, где осталась та, с красивым лицом. Как её звали? Богдана, кажется. Красивое имя. Красивая девка. Жалко, конечно, что такие быстро портятся от работы на солнце. Но пока красивая — почему бы не взять?

Он усмехнулся своим мыслям, поднялся, потянулся.

— Я спать.

Катарина молча кивнула, не поднимая головы.

Радослав разделся, бросил одежду прямо на пол, завалился на постель. Через минуту уже храпел — сон пришёл быстро, сытый и довольный.

А Катарина всё сидела у окна.

Она слышала, как он вошёл. Слышала по его шагам, по дыханию, что он в хорошем настроении. И от этого внутри всё сжималось ещё сильнее. Когда он был зол или раздражён — было страшно, но понятно: нужно было просто его не трогать и не попадаться на глаза. Когда он был доволен — становилось ещё страшнее, потому что в такие моменты, как правило, Радослав сам не знал, что ему нужно. И что он мог выкинуть.

Она подняла глаза от шитья, посмотрела на спящего мужа. В полумраке лицо его казалось безмятежным, почти детским. Ни следа той жестокости, которую она знала. Ни следа того зверя, что просыпался в нём.

— Кто ты? — прошептала она одними губами. — Что ты такое?

Ответа не было. Только храп, да потрескивание лучины, да тишина тёплой летней ночи за окном.

Она перевела взгляд на свои руки. На запястьях всё ещё желтели синяки — те, старые, и новые, вчерашние. Она считала их, как чётки. Каждый синяк — отметина, каждый — напоминание.

Иголка кольнула палец. Катарина вздрогнула, поднесла руку к губам, слизнула капельку крови. Горькая, солёная.

За окном ветер качнул зелёную ветку калины, и та мягко царапнула по стеклу. Катарина вздрогнула снова, потом заставила себя успокоиться.

В доме было тепло — печь давно не топили, но летняя ночь сама держала тепло. Холодно было внутри, в груди, там, где раньше жила надежда. Теперь там поселилась пустота.

Она ещё долго сидела с шитьём, не делая ни стежка. Просто смотрела на огонёк лучины и слушала, как спит чужой человек. Тот, кого называют её мужем.

А когда лучина догорела и в горнице стало совсем темно, она наконец поднялась, на ощупь добралась до своей половины постели — самой дальней, у стены, — и легла, стараясь не касаться спящего. Легла на спину, уставилась в потолок и пролежала так очень долго, пока сон не пришёл сам собой.