Книга Калинова Усадьба, страница 78 – Алла Титова

Мать всплеснула руками, заулыбалась, засуетилась, запричитала: «Ах, сынок, ах, умница!» Отец довольно кивнул, в глазах его мелькнуло облегчение. Радослав похлопал его по плечу, сказал: «Правильно, брат, не убивайся», — и эти слова, сказанные с такой лёгкостью, прозвучали как издевательство, но Данияр не придал им значения. Он уже ничего не слышал.

А сам думал: Злата. Купеческая дочка. Красивая, умная. Может, и правда — хорошая партия. Может, с ней будет легче. Может, я смогу забыть.

Он уставился в одну точку. В голове было пусто. В груди — пусто. Ему было всё равно. Всё равно, на ком жениться, где жить, что делать. Пустота требовала заполнения, и он был готов заполнить её чем угодно — хоть этой Златой, хоть работой в поле, хоть бесконечными пьянками с соседями.

— Клин клином вышибают, — пробормотал он себе под нос.

— Что ты сказал, сынок? — переспросила мать, склонив голову набок.

— Ничего, матушка. Я говорю, правильно всё.

Он взял пирожок, откусил, прожевал — не чувствуя вкуса. Тесто было пресным, начинка — безвкусной, и только когда он случайно надкусил косточку от вишни, острая боль в десне напомнила ему, что он вообще что-то ест. Запил взваром — не чувствуя сладости.

Перед глазами всё стояла она. Рыжая, с зелёными глазами, с улыбкой, от которой у него сердце заходилось. Стояла и таяла, как утренний туман, которого не бывает в середине лета. Он зажмурился, но образ не уходил. Тогда он открыл глаза и уставился в потолок, на тёмные балки, на паутину в углах. Ничего не помогало.

Забудь, — приказал он себе. — Забудь. Её нет. И не было. Была ложь.

Но забыть не получалось. Получалось только не думать. Не чувствовать. Не жить.

А мать уже строила планы, перечисляла, кого позвать на свадьбу, какое приданое дадут Злате, где поставят молодых — в новой горнице, которую пристроят к дому. Отец кивал, вставлял дельные замечания про лес, про доски, про то, что плотников надо нанимать хороших, не абы кого. Радослав улыбался и поддакивал, изредка поглядывая на брата.

Данияр сидел среди них — и был один. Совсем один. Даже Гаяна, которая ещё утром висела у него на шее, теперь смотрела настороженно, не понимая, что с братом. Она что-то спросила, но он не ответил, только кивнул. Она обиделась, надула губы и уткнулась в тарелку.

— Согласен, — сказал он ещё раз, когда мать спросила, не возражает ли он против того, чтобы сыграть свадьбу осенью, как только всё подготовят. — Делайте, как знаете.

Он сдался. Добровольно, без борьбы. Потому что бороться было не за что и не для чего. Любовь предала. Надежда умерла. Оставалась только жизнь — чужая, навязанная, пустая. И он согласился в неё войти. Как входят в холодную воду, зная, что будет больно, но другого пути нет.

За окном догорал летний закат. Солнце опускалось за лес, окрашивая небо в багровые и золотые тона. Где-то там, в Низине, может быть, она смотрела на то же небо. Может быть, думала о нём. А может, и нет. Может, ей было всё равно.

Данияр отогнал эту мысль. Хватит. Всё кончено.

— Я согласен, — повторил он. — Согласен.

Мать радостно закивала, отец поднял кружку с квасом: «Ну, за доброе дело!» Радослав подхватил тост, Гаяна улыбнулась, уже забыв обиду. Все чокнулись, зазвенели кружками, и этот звон, весёлый, праздничный, показался Данияру похоронным.