Книга Калинова Усадьба, страница 134 – Алла Титова

И от этой мысли внутри разливалось тепло — не горячее, не обжигающее, а ровное, тихое, как огонь в печи, который топится медленно, но греет долго.

Свобода. Оказывается, она пахнет домом — хлебом, мятой, старым деревом. Звучит треском лучины и ласковым маминым голосом. И она — её. Никто не отнимет.

* * * * *

Мирослава и Богояр

Холм за усадьбой, где хоронили своих, обдувало всеми ветрами.

Место было открытое, печальное — ни деревца, ни кустика, только серая, вытоптанная трава да одинокая берёза у ограды, которую посадили ещё при деде. Осенний ветер гнал по небу рваные тучи, срывал с берёзы последние листья, бросал их на свежий холмик земли, присыпал сухой глиной.

Мирослава стояла у могилы, кутаясь в тёмный, почти чёрный платок, который она носила теперь не снимая. Лицо её было серым, осунувшимся, будто за эти дни она постарела на десять лет. Глаза — пустыми, остановившимися. Она не плакала. Все слёзы выплакала в первые дни, когда лежала пластом, не в силах подняться, и только выла в подушку — глухо, страшно, по-звериному, так, что служанки боялись заходить в горницу.

Теперь слёз не осталось. Только усталость — такая глубокая, что даже дышать было тяжело. И холод внутри, который не могло согреть ничто — ни печь, ни горячий взвар, ни мужнино плечо.

Богояр стоял чуть поодаль, сложив руки на груди. Он тоже не плакал. Стоял, как каменный истукан, глядя на холмик, и ветер трепал его седые волосы, выбившиеся из-под шапки. В его лице не было ничего — ни гнева, ни скорби, ни облегчения. Только тяжёлая, давящая пустота.

Мирослава повернулась к нему.

— Надо бы найти Данияра, — сказала она тихо, и голос её звучал хрипло, надтреснуто, как старая струна. — Сообщить. Он должен знать.

Богояр молчал долго. Смотрел куда-то вдаль, на лес, на тучи, на низкое серое небо, которое, казалось, давило на землю своей тяжестью. Потом медленно покачал головой.

— Нет.

— Как нет? — Мирослава шагнула к нему, вцепилась в рукав его кафтана — вцепилась так, что побелели костяшки. — Он же сын наш! Он имеет право знать! И мы… мы имеем право знать, что с ним, где он…

— Он сам сказал, — перебил Богояр глухо. Голос его был ровным, безжизненным, как у человека, который давно уже всё решил. — Помнишь записку? «Считайте меня мёртвым». Вот пусть и считаем.

— Ты не можешь так! — голос Мирославы дрогнул, сорвался на крик, и тут же осел, превратился в шёпот. — Ты не можешь отказаться от него!

— Я не отказываюсь, — Богояр повернулся к ней, и в глазах его была такая мука, такое тяжёлое, выжженное горе, что Мирослава отшатнулась. — Я его отпускаю. Понимаешь? Отпускаю. Потому что если мы его найдём, если вернём… что мы ему скажем? Что брат оказался… тем, кем оказался? Что мы, родители, всё это покрывали? Что мы лгали ему в глаза?

Он замолчал, сжал кулаки, под ногтями выступила кровь.

— Он ушёл, чтобы жить по правде, — продолжил Богояр тише, почти шёпотом, будто говорил сам с собой. — Пусть живёт. А мы… мы остались здесь. С тем, что натворили. С нашей ложью. С нашей виной. И теперь будем нести это до самой смерти.

Мирослава смотрела на него, и по щекам её текли слёзы — тихие, редкие, первые за много дней. Она не вытирала их.

— Мы могли всё изменить, — прошептала она. — Могли защитить ту девку, могли остановить Радослава, могли… могли не лгать Данияру.