Книга Калинова Усадьба, страница 128 – Алла Титова

Конь постоял, потоптался и медленно побрёл в сторону усадьбы, волоча поводья.

Мужики разошлись в разные стороны, растворились в темноте. Каждый уносил с собой тяжесть содеянного. Но в груди, рядом с этой тяжестью, жило что-то ещё. Облегчение. Справедливость.

* * * * *

Утро в усадьбе началось как обычно.

Старые женщины-сортировщицы, те, что работали в саду с рассвета, шли на своё место мимо оврага, где дорога огибала лес. Шли, переговаривались, привычно оглядывали кусты — не видно ли зверья, не заломило ли ветки.

Первой заметила старая Акулина — та, что плохо видела, но чутьём чуяла любую беду. Остановилась, вгляделась в заросли.

— Бабы, — позвала она тихо. — А ну, гляньте. Там что-то...

Подошли, раздвинули ветки.

И закричали.

Крик разнёсся над усадьбой, пронзительный, страшный — так кричат только тогда, когда видят смерть. Сбежались люди, загалдели, запричитали. Кто-то побежал к хозяевам.

Богояр вышел на крыльцо, когда ему доложили. Выслушал, не меняясь в лице, только желваки заходили под кожей. Приказал:

— Никого не подпускать. Я сам пойду.

Мирослава, услышав крики, выскочила следом. Схватила мужа за рукав:

— Что там? Что случилось?

— Не знаю, — ответил он коротко. — Сиди здесь.

Но она не послушала. Пошла за ним, кутаясь в шаль, с лицом белым, как полотно.

Тело лежало в кустах, в двадцати шагах от дороги. Уже окоченевшее, уже чужое. Одежда — добротный кафтан, сапоги с медными накладками — всё в крови и грязи. Лица почти не было — одни ошмётки.

Богояр смотрел и не мог узнать. А Мирослава вдруг рванулась вперёд, упала на колени прямо в грязь, вцепилась в рукав кафтана.

— Радослав! — закричала она. — Радослав! Сынок!

Богояр дёрнулся, шагнул ближе. Вгляделся в то, что осталось от лица. Увидел родинку на шее, знакомую с детства. Увидел перстень на руке — тот самый, что дал ему, когда женил.

И понял.

Он стоял, не двигаясь, глядя на сына. В голове было пусто и звонко. Рядом выла Мирослава, рвала на себе волосы, билась головой о землю. Люди стояли поодаль, хватались за обереги, шептались.

А Богояр смотрел и думал об одном: за что? И сам себе отвечал: за всё.

За Параскею, которую он не защитил. За Светлану, которую выгнал. За Катарину, которую заставил терпеть. За тех девок, о которых ничего не знал, но догадывался. За всю ту тьму, что копилась в сыне годами, а он, отец, делал вид, что ничего не видит.

— Уведите хозяйку, — сказал он глухо. — В дом. И лекаря ей.

Мирославу подхватили под руки, поволокли, она вырывалась, кричала, потом обмякла, повисла на руках. Богояр остался один над телом.

Он стоял долго. А когда поднял голову, в глазах его была не только боль. Было понимание. Горькое, страшное, запоздалое.

Мы сами его убили. Мы.

Он повернулся и пошёл прочь, оставив сына тем, кому положено убирать мёртвых.

Крик над усадьбой всё ещё висел в воздухе, не затихая. Крик, который возвестил всем: расплата пришла. И никого не пощадила.

Ночь выдалась на диво тёплой для осени — ветер стих, тучи разошлись, и луна заливала серебром крыши, сады, дальний лес, чернеющий за околицей. В усадьбе купца Сухорукова уже все спали, только в горнице Златы горел огонёк — тонкая полоска света пробивалась сквозь щель в ставне, выдавая, что хозяйка не сомкнула глаз.

Злата сидела у окна, прислушиваясь к тишине. Сердце колотилось часто, но не от страха — от предвкушения. Она знала, что он придёт. Всегда приходил в конце недели в эту пору, когда дом затихал и даже мыши переставали скрестись в подполье. Его шаги — бесшумные, привычные — она узнавала среди тысячи.