Книга Калинова Усадьба, страница 127 – Алла Титова

— Порешили, — сказал Пахом, оглядывая собравшихся. — Никому ни слова. Идём затемно, когда он с охоты или откуда возвращаться будет. У дороги, в кустах, за тыном. Чтоб никто не видел.

— А если с ним кто будет? — спросил кто-то.

— Значит, двоих, — жёстко ответил Пахом. — Но он один ходит. Я примечал.

Они сидели до утра, обсуждая, как и где. Голоса звучали ровно, деловито, будто задумали обычную работу — лес валить или амбар ставить.

* * * * *

Радослав возвращался из Сумерья, куда ездил по отцовскому поручению. Дело было пустячное — передать письмо купцу, забрать товар, но он нарочно задержался, напился в корчме с какими-то проезжими, а теперь, уже в сумерках, трясся в седле, проклиная ухабы и собственную глупость.

Лошадь шла шагом, устало переставляя ноги. В темноте дорога казалась бесконечной. Лес по сторонам шумел глухо, тревожно, и Радославу вдруг стало не по себе. Он оглянулся — никого. Только ветер да тьма.

— Тпр-р-р, — осадил он коня, прислушался.

Тишина. Слишком тихо. Даже ветер, кажется, стих.

И вдруг из темноты, из придорожных кустов, выступили тени.

Одна, вторая, третья... Они выходили бесшумно, окружали его, и в руках у них были дубины и топоры — тяжёлые, узловатые, те самые, которыми валяют лес, которыми забивают скотину.

— Вы чего? — крикнул Радослав, и голос его сорвался. — Эй! Я сын хозяина! Вы кто?

Тени молчали. Только подходили ближе.

— Стойте! — заорал он, дёргая поводья. — Я заплачу! Золотом! У меня есть!

Конь под ним шарахнулся, встал на дыбы, но его схватили под уздцы, дёрнули вниз. Радослав вылетел из седла, грохнулся на землю, закричал — громко, отчаянно, надеясь, что кто-то услышит.

Никто не услышал.

— За Весняну, — сказал Пахом, подходя ближе. — Помнишь Весняну? Совсем недавно.

— Я не... я не... — Радослав отползал, упираясь спиной в дерево. — Я не знаю никакой Весняны!

— За Богдану, — шагнул вперёд Фёдор. — Красавицу нашу. Помнишь, как ты её на дороге встретил?

— Да не трогал я ваших баб! — заорал Радослав, и в голосе его звенели слёзы. — Вы с ума сошли! Я сын хозяина!

— Мы знаем, — кивнул Тихон, старый, седой, с глазами, полными такой боли, что Радославу стало страшно до холодного пота. — За девочек наших. За всех, кого ты обидел, урод проклятущий.

— Да не я! Не я! — Радослав забился, пытаясь встать, но чья-то тяжёлая рука прижала его к земле.

— За всех, кого ты, пёс, перепортил, — добавил Пахом.

Радослав открыл рот, чтобы закричать снова, но первый удар дубины пришёлся по голове. Глухой, мокрый звук — и крик оборвался, перешёл в хрип.

Второй удар. Третий. Четвёртый.

Мужики били молча, сосредоточенно, как бьют скотину на убой. Ни криков, ни ругани — только тяжёлое дыхание да глухие удары, от которых вздрагивала земля.

Радослав дёргался сначала, потом затих. Но они продолжали бить. Пока Пахом не сказал:

— Будет. Готов.

Они остановились, глядя на то, что осталось от сына хозяина. В темноте не было видно лица — только бесформенная груда тряпья и крови.

— В кусты оттащите, — приказал Пахом. — Чтоб с дороги не видно было. Утром найдут.

Тело отволокли в придорожные заросли, бросили там, как падаль. Лошадь, всхрапывая и пятясь, стояла рядом — её не тронули.

— А коня что? — спросил кто-то.

— Пусть идёт, — махнул рукой Пахом. — Он же не виноват.