Книга Калинова Усадьба, страница 123 – Алла Титова

— Не знаю, барин. Так сказали.

Радослав хотел послать другого — понадёжнее, с кулаками, — но потом одумался. Что он, за бабой побежит? Не мужское это дело. Сама вернётся. Никуда не денется.

Но Катарина не возвращалась.

Он написал письмо — корявое, с ошибками, — где требовал вернуть жену. Родители Катарины отвечали одно:

«Дочь наша у нас гостит. Погостит и вернётся к мужу. Мы же родня, ради всех Богов!».

Радослав рвал письма в клочья, пил, злился. Но ехать сам не решался. Не потому, что боялся — а потому что глубоко, в самом тайном уголке души, где ещё теплилась искра человеческого, он знал: если она ушла — может, так и надо.

Но вслух он этого никогда бы не сказал.

* * * * *

Катарина сидела у окна в родительском доме, смотрела на закат и чувствовала, как внутри постепенно утихает тот холодный, липкий страх, который жил в ней все эти месяцы.

Мать принесла чашку сбитня, поставила на подоконник.

— Пей, доченька. Согрейся.

Катарина взяла чашку, поднесла к губам. Тёплый, пряный напиток пахнул мёдом, мятой и чем-то ещё — детством, домом, защитой.

— Матушка, — сказала она тихо. — Он меня не отпустит.

Мать вздохнула, села рядом, обняла за плечи.

— Никуда он не денется. А мы тебя в обиду не дадим. Ты здесь, дома. У нас. И никто тебя не тронет.

Катарина прижалась к матери, закрыла глаза. За окном догорал багровый закат. Скоро начнётся что-то новое. Что — она не знала. Но знала одно: она свободна. Впервые за долгое время — свободна.

И это чувство было слаще любого мёда.

День клонился к вечеру, когда в дверь лекарки постучали.

Стук был не обычный — не робкий, не вежливый, не тот, каким стучатся за настойкой от живота или примочкой для спины. Этот стук был отчаянный, торопливый, прерывистый — ладонью плашмя, наотмашь, будто за дверью стояла сама беда. Так стучат только те, у кого горе за плечами и ни минуты на раздумья.

Лекарка отложила травы, которые перебирала при свете лучины. В избе пахло сушёной мятой, зверобоем, душицей — привычный, успокаивающий запах, который всегда помогал ей собраться с мыслями. Но сейчас она почуяла в воздухе что-то другое — запах крови и страха. Старое чутьё не подвело её за сорок лет.

Она вытерла руки о передник и пошла открывать.

На пороге стояла баба — закутанная в выцветший платок, с лицом, мокрым от слёз, и глазами, полными такого ужаса, какого не бывает от простой болезни. Губы её дрожали, пальцы, вцепившиеся в косяк, побелели.

А за её спиной, прижимаясь к стене, едва держась на ногах, стояла девушка.

Молоденькая, лет шестнадцати, из тех, что работали в поле — русая коса растрепана, платок съехал набок, на щеке — ссадина и засохшая кровь. Губы искусаны в кровь, под глазами — тёмные круги. Но не это привлекло внимание лекарки. Девушка стояла, согнувшись, прижимая обе руки к низу живота, и тихо, сдавленно стонала — негромко, будто боялась, что даже этот стон привлечёт лишнее внимание.

— Заходите, — коротко бросила лекарка, отступая в сторону. — Давай на лавку. Живо.

Мать засуетилась, подхватила дочь под мышки, почти поволокла через порог. Девушка осела на лавку, зажмурилась, закусила губу так, что на нижней выступила свежая кровь. По щекам её текли слёзы, но она не плакала — только вздрагивала всем телом, мелко-мелко, как осиновый лист на ветру.