Книга Калинова Усадьба, страница 121 – Алла Титова

Она вышла во двор.

Утро встретило её холодным воздухом и сыростью. Туман стлался над землёй — густой, молочный, скрывающий амбары, заборы, конюшню, дальний лес, где чернели голые ветви. Пахло дымом из людской (там уже топили печь), прелой травой и ещё чем-то горьковатым, осенним — может быть, увяданием, может быть, свободой, которая была так близко.

Катарина глубоко вдохнула этот воздух — полной грудью, как не дышала уже много месяцев — и вдруг почувствовала, как внутри отпускает что-то сжатое, каменное, что жило в груди с первой брачной ночи. Здесь, вне дома, дышалось легче. Даже в этом промозглом, холодном утре, когда пальцы замерзали

Она пошла к конюшне, где ночевал Ефим. Парнишка спал на сене, зарывшись носом в старый тулуп, пахнущий овчиной и лошадиным потом. Во сне он был совсем ребёнок — лет двенадцати, не больше.

Катарина присела на корточки, тронула его за плечо.

— Ефим, — шепнула она. — Проснись.

Парень дёрнулся, замычал что-то, но не проснулся. Пришлось трясти сильнее.

— Ефим!

Он вскочил, спросонья хлопая глазами, не понимая, где он и что происходит. Тулуп сполз с плеч, сено прилипло к щеке.

— Чего? — выдохнул он. — Кто?

— Тихо, — Катарина прижала палец к губам. — Запрягай телегу. Мне к родителям надо.

Парень смотрел на неё, моргая, пытаясь сообразить. За окном конюшни было ещё темно, только в щелях пробивался серый, неверный свет начинающегося дня.

— Сейчас? — переспросил он, зевая. — Затемно?

— Затемно, — отрезала Катарина. Голос её был тихим, но в нём чувствовалась такая твёрдость, что Ефим не посмел больше перечить. — Дело есть. Живо.

Парень вскочил, натянул армяк, зашнуровал порты. Работал быстро, привычно — запрягать лошадь он умел с малых лет. Лошадь, старая, сытая кобыла по кличке Буря, недовольно фыркала, когда он надевал на неё хомут, но подчинялась. Ефим то и дело поглядывал на молодую хозяйку — бледную, с тёмными кругами под глазами, с плотно сжатыми губами. Она стояла в дверях, кутаясь в платок, и смотрела куда-то вдаль, сквозь туман, будто видела что-то, чего он не видел.

Катарина села в телегу, подоткнула под себя узелок. Деревянные борта были холодными, и холод пробирался сквозь юбку, заставляя ёжиться. Ефим забрался на облучок, тронул вожжи.

— Но, Буря, — сказал он негромко.

Лошадь нехотя переступила с ноги на ногу, мотнула головой и пошла.

Они выехали со двора, когда туман начал редеть, открывая серое, низкое небо. Катарина оглянулась на усадьбу — в последний раз.

Белые хоромы, утопающие в голых кустах калины (ягоды уже облетели, остались только чёрные, сморщенные грозди), амбары с покосившимися крышами, конюшня, людская, где уже зажигали огни. Всё это было её домом почти год. Местом, куда она вошла невестой — робкой, растерянной, но полной надежд. Местом, где она надеялась найти счастье, а нашла только боль, унижение и страх.

Она смотрела, как усадьба тает в утренней дымке, становясь сначала расплывчатым пятном, потом — едва заметным силуэтом, потом — ничем, и вдруг отчётливо поняла: я больше сюда не вернусь.

Не знала, откуда взялась эта уверенность. Просто знала — и всё. Как знала, что земля круглая, а зима будет холодной. Знание, которое не нужно доказывать.

— Ефим, — сказала она, не оборачиваясь. — Гони быстрее.