Книга Калинова Усадьба, страница 108 – Алла Титова

Он глубоко вздохнул, пытаясь унять дрожь. Мысли становились чёткими, как удар меча, как боевой строй перед атакой.

Злата… Она не враг. Она просто спасает свою семью, и её расчётливость можно понять. Но идти у неё на поводу, жертвуя честью Параскеи, — значит предать любимую снова. Он уже однажды поверил лжи, не стал искать, не попытался узнать правду. Теперь-то он знает. И теперь он будет действовать сам.

Данияр вскочил в седло, тронул поводья. Чубар, почуяв перемену в хозяине, бодро зашагал вперёд, будто понимая, что сейчас начнётся что-то важное.

— Мы справимся, — прошептал Данияр в темноту, и голос его был твёрдым, как никогда. — Я больше никому не позволю собой управлять.

Ветер стих. Тучи разошлись, и в просвете блеснула одинокая звезда — первая звезда, обещающая, что ночь когда-нибудь кончится. Данияр смотрел на неё и чувствовал, как внутри, сквозь боль и отчаяние, пробивается упрямый росток надежды. Не той, обманчивой, что подсунула Злата, а своей — горькой, но настоящей. Той, которая родилась не из чужих слов, а из его собственной решимости.

Он ещё не знал, как именно поступит. Не знал, как быть с отцом, с братом, со Златой, с этой дурацкой свадьбой. Не знал, сможет ли он когда-нибудь исправить то, что натворил. Но знал главное: отныне он сам будет хозяином своей судьбы. А там — будь что будет.

Он стиснул зубы и пришпорил коня.

Лачуга пастуха стояла на отшибе, у самого леса, там, где кончались выгоны и начинались дикие луга. Место глухое — сюда даже любопытные бабы не заглядывали, боялись и лешего, и лихих людей, а больше — пересудов. Для Златы это было лучшее убежище.

Изба и впрямь была бедная. Брёвна почернели от времени, кое-где мох торчал из щелей, крыша прохудилась — видно было, что хозяин чинит лишь самое необходимое, да и то редко. Печь кривая, лавка шаткая, утварь скудная — пара глиняных мисок да закопчённый горшок. Пахло старой соломой, овчиной и дымом, который норовил остаться в избе, а не уйти в волоковое оконце.

Но постель… Постель была иной.

Злата лежала на спине, раскинув руки, и чувствовала мягкую, прохладную ткань. То была не ряднина, не дерюга, какими застилают лежанки в бедных домах, — тонкое, добротное полотно, выбеленное на солнце до снежной белизны. Такое полотно не купишь на базаре за медяк — его надо долго ткать, потом отбеливать, беречь. И оно было здесь, под ней, чистое, пахнущее сушёными травами, которыми его перекладывали, чтобы не завелась моль.

Злата усмехнулась про себя. Всё в этой избе кричало о нищете её хозяина. Всё, кроме этой постели. Только здесь он позволил себе роскошь — для неё. Для тех коротких мгновений, когда она приходила.

Пастушок лежал рядом, приподнявшись на локте, и смотрел на неё с той самой глупой, преданной улыбкой, от которой у Златы одновременно щемило сердце и хотелось рассмеяться. Красивый, сильный, с руками, пропахшими сеном и молоком, с глазами ясными, как у ребёнка. И влюблённый до безумия, до потери себя.

Она знала это. И пользовалась.

И всё же — странное дело. Когда он смотрел так, беззащитно и открыто, в груди что-то сжималось. Не совесть — совесть у Златы была гибкой, как ивовый прут. А что-то другое. Может, жалость. Может, досада, что такой красивый, сильный парень — и так слеп. Или зависть — к его способности любить по-настоящему, ничего не требуя взамен. Сама она так не умела. И уже не научится.