Книга Калинова Усадьба, страница 106 – Алла Титова

— Дети? — Данияр растерялся, не понимая, к чему она клонит. — Я как-то…

— Да, Данияр, в семьях рождаются дети, ты не знал? — отрезала Параскея, и в голосе её прозвучала такая горечь, что он вздрогнул. — А если родятся — ты тогда забудешь обо мне? Или я буду нянчить их, пока вы с Златой будете жить душа в душу?

Она встала из-за стола, отошла к окну, вцепилась в подоконник побелевшими пальцами. Спина её была прямой, напряжённой, будто она ждала удара.

— Ты понимаешь, что ты предлагаешь? Жить в твоей усадьбе, где каждый будет знать, кто я и зачем там. Терпеть взгляды, шёпот за спиной, улыбочки. Ждать, когда ты прибежишь тайком, оглядываясь, не увидел ли кто. И знать, что у тебя — жена. Законная. А я — так, приживалка. Так ты любишь меня?

— Параскея, ну подожди, не руби с плеча, — попытался возразить он, поднимаясь. — Ты… ты будешь…

— А ты спросил у отца? — вдруг обернулась она. — Он-то согласится построить для меня сруб? Тот самый, который выгнал меня, как собаку, и назвал соблазнительницей?

Данияр открыл рот и закрыл. Он не спросил. Он даже не подумал об этом. Злата говорила так уверенно, так убедительно, что вопрос «а позволит ли отец?» просто не пришёл ему в голову. Теперь же, когда Параскея произнесла это вслух, он понял, как глупо, как по-детски наивно было верить, что Богояр Велимирович, защитник чести рода, согласится поселить в своей усадьбе девушку, которую сам же выставил вон.

— Я… — начал он, но она не дала договорить.

— Злата умная девушка, Данияр, — горько усмехнулась Параскея, и в этой усмешке была такая боль и правда, что у него сжалось сердце. — Женись на ней, ты не прогадаешь. Ты разбит, она поддержала тебя. Науськала приехать ко мне с недостойным предложением, от которого она в любом случае выигрывает. Если я соглашаюсь — я навеки её должница и служанка. Если не соглашаюсь, прогоню тебя — так тем более, и свадебку отменять не нужно.

Она развернулась и смотрела на него в упор, и в глазах её стояли слёзы, но голос был твёрд, как камень, который не расколоть.

— Я нищая, Данияр, я тебе не ровня. Я это знаю. Я всегда это знала. Просто я тебе поверила. Да, так бывает. — Параскея развела руками в стороны, будто показывая ему всю свою нищету, всю свою беззащитность. — Я бедная, но не продажная. Я хотела быть твоей. По-настоящему. Ты мне клялся на рассвете, обещал прийти к отцу, жениться. Я ждала. Я год ждала, верила, терпела. А теперь ты приходишь и предлагаешь мне… это? — она тряхнула головой, и рыжие волосы метнулись, как пламя, которое вот-вот погаснет. — Ты предлагаешь мне стать тайной полюбовницей в клетке, которую мне построят твои родители? Те самые, что выгнали меня?

Она подошла ближе, заглянула ему в глаза, и он увидел в них своё отражение — жалкое, растерянное, раздавленное.

— Я люблю тебя, — сказала она тихо, и голос её сломался. — Люблю так, что дышать без тебя больно. Но на это я не соглашусь. Лучше умереть с голоду в Низине, чем жить в золотой клетке чужой милостью. Лучше быть нищей, чем игрушкой. Даже если твоей.

Данияр стоял, не в силах вымолвить ни слова. В голове гудело, рушились последние надежды, и он слышал, как падают слова камнями, один за другим, заваливая выход, который он только что видел.

— Ты… может быть, ты подумаешь? — прошептал он, и голос его был жалким, умоляющим.