Книга Добрые духи, страница 87 – Б. К. Борисон

Мои глаза жадно впитывают каждую деталь того, как она стоит в конце прохода. Праздничный красный свитер с широкими рукавами. Её кельтски-зелёные кломпы⁹ и толстые серые носки. Дыра на колене джинсов и яркий лак на ногтях, стёршийся на безымянном пальце, наверняка оттого, что она копалась в коробках.

Больно, но это хорошая боль. Я так много забыла.

Нолан рядом со мной двигается, тревожно.

— Гарриет…

Я торопливо провожу рукой по щеке.

— Я в порядке. Правда, — я тянусь назад, нахожу его руку и сжимаю. — Поверь мне.

Он что-то бурчит, но всё же слушает, поворачивая кисть так, чтобы наши пальцы переплелись. Я смотрю на двоих в конце прохода, почти боюсь моргнуть. Тёте Матильде в этом воспоминании где-то около сорока, седина только начинает проступать у висков. Мама безжалостно закрашивала седину на волосах, но тётя Матильда никогда не утруждалась делать так же.

Хотела бы я, чтобы она прожила достаточно долго, и седины у неё стало больше.

— Я не могла там оставаться, — слышу я, как говорю сама себе, голос гнусавый, рукавом вытирая под носом. — Это было ужасно.

Руки тёти Матильды напрягаются на краю ящика, «Транспортная компания Аннаполиса» выведено ярко-красной краской сбоку. Готова поспорить, она нашла его где-нибудь у дороги и решила притащить домой. Она всегда собирала сломанные и брошенные вещи.

— Все мужчины глупые, дорогая, но подростки-мальчишки — вообще чемпионы, — она перехватывает ящик в руках. — Расскажи, что случилось.

Я помню этот день. Я села на городской автобус из школы среди дня и поехала в «Воронье гнездо», беззвучно плача на заднем сиденье. Помню боль в груди. И то, как горели щёки от стыда.

Девочка в конце прохода снова всхлипывает, переминаясь. Рука Нолана сжимает мою крепче.

— Они повесили омелу в столовой. Я сначала её не заметила, но они меня остановили, и тогда я увидела, и…

Я прижимаю обе руки в рукавах к глазам.

— Я думала, Томми Хильденбранд хочет меня поцеловать, но он не хотел. Он рассмеялся мне в лицо и сказал… сказал, что меня никогда никто не выберет, — заканчиваю я с громким всхлипом.

Тётя Матильда ставит ящик к ногам и обнимает меня. У меня в груди ноет за ту молодую, неловкую, длинноногую девочку в странно сидящем свитере, которая так отчаянно хотела, чтобы её любили. Которая хотела, чтобы её поцеловал под омелой самый популярный мальчик в школе, а вместо этого её унизили.

Тётя Матильда целует меня в висок, и клянусь, мне почти кажется, что я чувствую это.

— Я знаю, сейчас так не кажется, но эта боль пройдёт, — шепчет тётя Матильда. Её ладони успокаивающе скользят вверх-вниз по моей спине, тот самый мягкий круг, который я иногда воображаю, когда не могу уснуть. Когда я скучаю по ней так сильно, что кажется, не могу дышать. — Ты же не хочешь, чтобы твой первый поцелуй был от какого-то прилизанного мудака, правда?

— Нет, — отвечаю я. Я цепляюсь за спину её свитера. — Наверное, нет.

— Нет, не хочешь, — отвечает она, покачивая меня из стороны в сторону. — Особенно от мальчишки по имени Томми Хильденбранд, — она качается под такт старой рождественской песни с проигрывателя в глубине. — Спорю, он даже не умеет целоваться. Спорю, у него губы шершавые.

— Наверное, у него губы шершавые, — слышу я, как соглашаюсь я же, фыркнув.