Книга Добрые духи, страница 30 – Б. К. Борисон

Я фыркаю. Её улыбка становится шире, превращаясь в настоящую. Закончив разминку, она постукивает носком по мраморному полу, делая вид, что сверяется с невидимыми часами. Хотелось бы не находить это настолько обаятельным.

— Гарриет, — пробую я, смягчая голос. Протягивая руку между нами, раскрывая её ладонью вверх. Я всё время тянусь к этой женщине. — Не могла бы ты, пожалуйста, взять меня за руку, чтобы мы могли уйти отсюда и вернуться в настоящее? — добавляю язвительный полупоклон. — Если, конечно, это тебя не слишком затруднит.

— Над этим ещё надо поработать, — говорит она. — Но сойдёт и так.

Она в последний раз оглядывает лобби, взгляд задерживается на поезде. Тот всё так же бодро ходит кругами вокруг стойки, мостик слегка покачивается, когда локомотив проезжает по нему.

— Гарриет.

— Да, — откликается она, отрывая взгляд. — Можем идти.

— Прекрасно.

Она прыскает смехом. Тянется ко мне рукой.

— Держись крепче, — говорю я.

Последнее, что я вижу — её улыбка, лёгкая, но всё ещё светящаяся, как последний луч солнца, который тает за горизонтом. Вспышка света, и…

И ничего.

Гарриет

Я уткнулась подбородком в сложенные замком руки и смотрю в окно за диваном, наблюдая, как над гаванью собираются тяжёлые тучи. Пытаюсь занять мозг своими любимыми вещами — свежей (читай: не просроченной) коробкой мятного чая, подходящей хлопковой пижамой, пледом, только что из сушилки, и миской попкорна размером с мою голову, но мысли всё равно утекают обратно к миниатюрной игрушечной железной дороге, где две маленькие девочки стоят у самого края рельсов.

Не помню, когда в последний раз думала о вычурном лобби адвокатской конторы моих родителей. Не потому, что это какое-то глубоко травмирующее место. Просто оно никогда не казалось таким, что заслуживает памяти. При всём блеске и излишнем усердии греческой архитектуры, оно не вызывало у меня трепета даже в детстве. Это было как зайти в шоу-рум. Холодное, неживое пространство, где все говорят шёпотом.

Но именно туда Нолан решил меня отвести. Или последовать за мной, если верить его словам, что он не контролирует, куда мы попадаем. Мне всё это кажется подозрительно удобным, но меня раньше никогда не преследовали. Я не знаю правил.

Я хмурюсь на своё кучерявое отражение в стекле. Смотреть на то воспоминание со стороны было дезориентирующее. Мне казалось, я ушла далеко от той девочки в красном платье с непослушными волосами, но, кажется, я всё та же, что и была. Импульсивная. Мечтательная. Несобранная.

Разочарование.

Наблюдая со стороны, я почти чувствовала, как мерзкий бархат дерёт кожу между лопатками. Мама всегда заставляла нас с сестрой надевать одинаковые платья на ежегодный рождественский приём. До сих пор диктует, что мне надеть, неспособная отпустить свою железную хватку. Уверена, в конверте, который я даже не потрудилась открыть, лежит аккуратный клочок дорогого картона с моим «дресс-кодом», выведенный ровным почерком.

«В пол. Тёмно-синее. Жемчужные серьги».

Мама очень любит красивые картинки.

Я прокручиваю воспоминание под разными углами, рассматривая его. Что в нём было такого важного? Зачем мы оказались именно там? Именно тогда? Мне нужно было увидеть материнское неодобрение? Ничего нового, если говорить о моём детстве, да и во взрослой жизни оно только усилилось. Нужно было снова засвидетельствовать безразличие отца? То же самое.