Книга Добрые духи, страница 101 – Б. К. Борисон

Моё внимание цепляется за тонкую бретельку её майки.

— Что?

— Что ты помнишь? — повторяет она, медленно выговаривая слова. — Про прошлую ночь.

Всё обрывочное и мутное, как будто пытаешься смотреть сквозь дно запотевшего стакана. Я с кряхтением переворачиваюсь на спину в её постели, дурацкие простыни путаются вокруг моего торса, и я вдавливаю кулаки в глаза.

— Моя магия вышла из-под контроля. Я пытался её остановить, но не смог.

Я помню животный, закостянелый ужас, когда я пытался обхватить кулаком ту золотую нить магии и не смог ухватиться. Зато она ухватилась за меня, обвилась вокруг моих рук широкими, сверкающими полосами.

Я помню, как мы перемещались, как мелькали образы. Воспоминания из прошлого Гарриет и моего, сплетались так быстро, что становились неразличимыми. Образы, так сильно отражающие друг друга, что казалось, будто они сливаются, занимают одно и то же место.

Я помню, как мы переместились обратно в «Воронье гнездо». Резкая боль у самого основания черепа. Покалывание в ладонях… и потом…

Ничего.

Я ничего не помню.

— Я вырубился? — спрашиваю я Гарриет.

Она кивает, прикусив нижнюю губу.

— Да.

Она тянется и проводит пальцами по моему лбу. Болит — прямо над левой бровью. Я тянусь головой к её прикосновению, и её пальцы смещаются выше, зарываясь в мои волосы.

Гарриет улыбается.

— Ты довольно сильно приложился головой о прилавок. Я уже думала, придётся вызывать какого-нибудь духовного целителя.

— Духовных целителей не существует, — объясняю я, не открывая глаз. — У призраков нет врачей и медсестёр, потому что призраки не получают травм. Мы не из этого мира. Мы не истекаем кровью. У меня вообще не должно было быть синяка. Как ты притащила меня сюда?

— Мне удалось достаточно привести тебя в чувство, чтобы поднять с пола, но ты был… в основном не в себе.

Её взгляд уходит на покрывало, она теребит торчащую нитку. Я подозрительно прищуриваюсь. Гарриет не из тех, кто фильтрует свои мысли. По крайней мере, не со мной.

Я выискиваю в себе терпение — немногое, что у меня осталось.

— Что значит «в основном не в себе»?

— Ты… говорил кое-что.

— Что именно?

— Ты много говорил про мои волосы, — отвечает она. Волосы, о которых идёт речь, рассыпаются по её плечам. — Ты сказал, что у меня в волосах целые вселенные, что бы это ни значило. Что ты хотел бы завернуться в них, как в одеяло.

Ладно. Ну. Теперь хотя бы понятно, отчего она колебалась с ответом.

— Это, эм… — трагично. Стыдно. Чертовски неловко.Я чешу за ухом. — Я ещё что-нибудь говорил?

— Ты говорил кое-что про своего отца. Про людей, которых я не знаю, и места, про которые я не понимаю. Полёты? Скалы? Был целый монолог про мяту, который каким-то образом перетёк в то, как ты устал, — её рот опускается в хмурой улыбке, и она сжимает моё предплечье поверх одеяла. Рассеянно выводит там узор. — Ты спросил, есть ли у меня ещё лимонные леденцы, и ты был… очень ласковый.

— Ласковый, — повторяю я.

Янтарные глаза встречаются с моими, и тут же она отворачивается. Щёки у неё розовеют.

— Да.

— Я не… — я заставляю себя успокоиться. — Я ничего неподобающего не сделал, да? Я не… не заставил тебя чувствовать себя неуютно?

Почти болезненно осознаю свою голую кожу под одеялами. Я сам разделся? Заставил себя лечь к ней в кровать? Я вспоминаю, как цеплялся за неё, когда проснулся. Я… напал на неё?