Книга Мама по контракту для папы строгого режима, страница 92 – Алекс Скай

— Нет, — сказала она. — Красота появилась позже. Когда стало понятно, что если приходить некрасиво, никто не захочет слушать.

Я не ожидала.

Она снова посмотрела в окно.

— Я не была хорошей матерью, Вера. Не так, как надо. Можете не подбирать мягкие слова. Я сама знаю.

Я молчала.

— Но я и не чудовище. Я не уходила, потому что дети были мне безразличны.

— Тогда почему?

Она усмехнулась.

— Вы хотите понять меня, чтобы не ненавидеть?

— Я хочу понять, чтобы дети не стали полем боя между взрослыми версиями правды.

— Красиво.

— Измученно.

— Тоже честно.

Она провела пальцами по краю папки.

— С Романом всегда было трудно проигрывать. Он умеет быть правым так, что рядом с ним чувствуешь себя неправильной ещё до спора. Когда родились дети, его правильность стала стеной. Я ударялась об неё, злилась, уходила, возвращалась, снова злилась. Потом поняла, что он справляется лучше: дом, режим, безопасность, школы, всё по списку. А я… я была хаосом.

— И ушли?

— Сначала от него. Потом от чувства, что рядом с детьми я всё время не такая. Потом возвращаться стало стыдно. А стыд, Вера, очень удобная причина ничего не менять.

Я слушала.

Не прощая.

Но слушая.

Потому что Ася нарисовала её у калитки не просто так. Значит, где-то внутри ребёнка всё ещё была дверь.

— Сегодня Марк сказал правду, — произнесла Алиса. — Жестоко.

— Дети редко бывают жестоки специально. Они просто не умеют красиво прятать боль.

— Вы правда думаете, что сможете выдержать их боль лучше меня?

— Нет.

Она повернулась ко мне.

— Нет?

— Нет. Я не соревнуюсь с вами. И не хочу занимать ваше место. Я вообще не уверена, что у взрослого человека есть право “занимать” место в сердце ребёнка. Там не кресла.

Алиса усмехнулась.

— Вы опасны, Вера.

— Потому что говорю странные вещи про кресла?

— Потому что Роман с вами выглядит виноватым и живым. Раньше он был виноватым и закрытым. Закрытого человека легче обвинять.

Я не ответила.

Она сделала шаг ближе.

Не угрожающе.

Просто так, чтобы фраза не разлетелась по коридору.

— Но не обманывайтесь.

Я посмотрела на неё.

И вот теперь её голос стал другим.

Тише.

Холоднее.

Точнее.

— Вы думаете, он выбрал вас? Нет. Он просто снова спасает себя через удобную женщину.

— Вы думаете, он выбрал вас? Нет. Он просто снова спасает себя через удобную женщину.

Алиса сказала это тихо.

Не торжественно. Не зло. Даже не с той холодной победной улыбкой, которую я уже научилась ненавидеть почти культурно. Она сказала так, будто вручила мне чужой ключ и теперь ждала, когда я сама открою дверь, за которой давно сидел мой страх.

Удобная женщина.

Я стояла у окна в коридоре строгого здания, где только что взрослые люди обсуждали детские сердца так, будто их можно было аккуратно разложить по папкам, и вдруг почувствовала: Алиса ударила не по мне сегодняшней.

Она ударила по той Вере, которая когда-то пришла в дом Ветровых через чёрный ход с мокрым подолом, чужой собакой и отчаянным желанием быть нужной. По той Вере, которая слишком быстро научилась понимать, когда Ася вот-вот расплачется, когда Марк прячется за колючестью, когда Роман молчит не потому, что ему всё равно, а потому что он не умеет иначе.

По той Вере, которая однажды поставила свою зелёную кружку на кухне и сама не заметила, как начала возвращаться к ней, будто это было не место работы, а место, где её ждут.