Книга Мама по контракту для папы строгого режима, страница 78 – Алекс Скай

Он молчал.

В его лице боролись два Романа.

Один — старый, который знал, что делать: забрать, закрыть, защитить, выстроить правила, убрать риск.

Второй — новый, который уже понимал: если защитить человека так, что он потеряет право выбора, это не любовь.

Даже если очень страшно.

— Я отвезу вас домой, — сказал он наконец.

— К вам или ко мне?

Пауза.

— Куда вы скажете.

Вот.

Маленький шаг.

Не подвиг.

Но шаг.

Я посмотрела на коробку с булочками в руках.

На машину.

На Романа.

На собственное отражение в тёмном стекле, где я выглядела женщиной, которая устала быть частью чужих решений, но всё ещё не хочет уходить.

— К вам, — сказала я. — Я обещала детям приехать после обеда.

В его глазах мелькнуло облегчение.

— Хорошо.

— Но разговор не закончен.

— Я понимаю.

— И если вы ещё раз скажете “садитесь” таким тоном, я пойду пешком. Даже если до вашего дома двадцать километров и на меня будут нападать информационные риски.

Он почти улыбнулся.

— Принято.

— Не записывайте.

— Постараюсь.

В машине мы почти не говорили.

И это молчание было совсем не тем мягким молчанием после ужина или рядом с кроватью Аси. Это было молчание после ссоры, которая ещё не закончилась, просто пересела на заднее сиденье и пристегнулась.

Я смотрела в окно.

Роман сидел рядом, не касаясь меня, не пытаясь сгладить, не звоня Климову каждые три минуты, хотя телефон у него лежал в руке так, будто страдал от невостребованности.

— Даня — мой друг, — сказала я наконец.

— Я понял.

— Нет. Вы поняли, что он мужчина.

Роман не ответил.

— Он был рядом, когда у меня был тяжёлый период. До вас. До детей. До всего этого. Он не претендует на роль. Не хочет ничего разрушить. Не является частью заговора Алисы, Лидии, Тимура, кухонной табуретки или Семёна.

— Я не думал про Семёна.

— Уже хорошо.

— Я подумал про Алису.

— А потом про ревность.

Он посмотрел на меня.

— Да.

— И что из этого победило?

— Пока ничья.

Я отвернулась к окну, чтобы он не увидел, что мне почти хочется улыбнуться.

— Честно.

— Я стараюсь.

— Это не освобождает вас от последствий.

— Знаю.

— Роман, если рядом со мной появится мужчина из прошлого, это не значит, что я предаю вашу семью.

— Я знаю.

— Не знаете. Вы боитесь, что я увижу жизнь без ваших сложностей и выберу её.

Он молчал слишком долго.

Значит, попала.

— Да, — сказал он наконец.

Вот и всё.

Самое опасное в честности — после неё уже невозможно удобно злиться. Злость остаётся, но под ней видно человека. А человек этот сидел рядом, с прямой спиной, напряжёнными руками и страхом, который он всё ещё пытался не превратить в приказ.

— Такая жизнь существует, — сказала я.

— Я понимаю.

— Простая. Без камер. Без бывших жён у дверей. Без юристов на завтрак. Без детей, которые смотрят так, что любое решение становится огромным.

— И вы можете её выбрать.

Я посмотрела на него.

— Вы правда это говорите?

— Да.

— Даже если вам страшно?

— Особенно если страшно.

Чёрт.

Иногда он всё-таки умел.

Редко, неровно, после того как успевал испортить половину разговора, но умел.

— Я не хочу быть рядом с вами потому, что выхода нет, — сказал он. — Если вы останетесь, я хочу понимать, что вы выбрали. Не ситуацию. Не детей вместо себя. Не жалость ко мне. Не страх, что если уйдёте, всё рухнет.

— А если я сама пока не понимаю, что выбираю?