Книга Я (не) твоя: Невеста поневоле, страница 43 – Ирина Манаева

Едет на телеге Анна с Перушей, а у самой на душе тоска смертная. Как быть? Потому решила у мужа спросить.

— Петь, а коли знаешь ты, что человеку плохо станется, чего делать будешь?

— Как чего? Спасать!

— А ежели другой говорит, что не надобно, сам разберётся.

— Кто таков? Чай, не Бог, чтоб судьбу вершить.

— А ежели промолчу — плохой буду?

— Грех на душу возьмешь! Могла помочь — и смолчала.

Вздохнула Анна, сама так думает. Как воротится, всё Ульяне скажет. Жена грешна пред мужем, а младенчик безгрешный. Негоже ему за материнские грехи душу отдавать.

Добрались до дерева, а дальше пешком токмо. Распрягли лошадь, нагрузили, как смогли, сами кой-чего взяли. Показывает дорогу вдовка, а где-то волки воют.

— И ты одна не сбоялась? — удивляется Петька. — Вот жену Бог послал, — улыбается. Остановился, сбросил с себя груз да как поцелует, закружит.

— Пусти, сумасшедший, — разносится голос счастливый звонкий. — Марфе снесём сначала, а потом приласкаю.

А старуха сама ждёт.

— Будет ли у меня дом новый? — спрашивает.

— Погоди, поставит хозяин, — заверяет Анна, а Марфа на неё прищуром смотрит, словно не верит.

— Не нужны подачки, коли обмануть меня вздумал, — отвечает. — Ни хлеб ваш, ни мясо.

— Да ты что, бабушка, — ласково Анна отвечает. — За добро — добром платят. Нужды знать не будешь.

— Значит, будет дом? — опять спросить решила.

— Дай только время, — утирает пот вдовка. — Тяжело ему принять, только совесть не даст глаза закрыть.

— Срок тебе неделя! Дальше уж приходить не надобно, ничего не приму!

Не смогла всё ж смолчать Анна. Как вернулась, сразу к Ульяне бросилась, поведала обо всём.

— За что же мне жизнь такая дана, — качает головой Ульяна. — За мой грех ребёнка мира Божьего лишать!

— Поговори с ним.

— Тебя выдать?

— Скажи, что сквозь сон слова её слыхала, токмо сейчас вспомнила. Правда мол?

Так Ульяна и сделала. Выждала время, когда Зосим добрый был. Разыгрался с Агафьей. Нравится ему девчонка. Молчаливая да смышлёная.

— Сон мне снился, Зосим, — начала Ульяна. — Будто ежели колдунье дом не поставишь — ребетёнок у нас мёртвый народится.

Зыркнул на неё недобро.

— Сон, значится? — спросил. — Ну так в сон-то чего верить?

— Знаю я всё, — зарыдала жена, бросаясь в ноги к нему. — Не позволь гордыне и злости младенчика жизни лишить!

— Выгоню! — зарычал. — Вдовку выгоню. Как посмела⁈

— Не виноват он, не виноват. Я только. Меня сгуби, как народится. Авдотье отдай, она возьмёт, сестре моей. А меня бей, как хошь, только душу светлую в мир пусти.

— Совсем из ума выжила! Нужна ты мне, мне, нужна! — сел подле, плечи опустились. — За что ж на меня Господь гневается? Всю любовь отдал тебе, всю душу вынул ради тебя, супротив правды пошёл. А ты — убей.

Вздохнул горько Зосим, встал и вышел. Вернулся поздно, шатаясь, и сразу спать завалился. Токмо знала уж Ульяна, что мужиков собрал, по рублю выдал и к старухе отправил дом ставить.

Укрыла его Ульяна, рядом прилегла.

— Доброе у тебя сердце, муж мой, — гладит его по плечу, знает, слышит он, хоть и спит вроде. — Век тебе благодарной буду.

Так и потекли дни за днями. Зосим на поле пропадал с Петькой, женщины по дому хлопотали, младенчикам одёжу запасали. Пряли, вышивали, Агафью премудростям бабьи учили.

Лушка стала родителей сторониться. Бегала к сестре, у неё пропадала, а как прознала про старуху-ведунью, упросила вдовку дорогу показать.