Книга Я (не) твоя: Невеста поневоле, страница 26 – Ирина Манаева

— А ну стоять! — ударяет о стол кулаком. — Вот, бабы, — вскакивает с места. — Совсем от рук отбились, мужьёв не слушают. Сказано было: дома сиди!

— Так я ненадолго и вышла, — защищалась Ульяна. — Они ж там мёрзнут? А у тебя домик…

— А где я тебе на всех дров найду? — сузил глаза Зосим. — Деньга в поле не растёт! Её добыть надобно. А теперича зима на дворе!

— Пойдём, Ульяна, спасибо тебе за всё, — прячет стыдливо глаза вдовица, пятится к выходу.

— Стоять! — гаркнул второй раз Рябой, а самого от злости аж подбрасывает.

Замерла Фёкла, услыхав крик зятя, ей что ли сказали? Постояла, только двинулась, он опять кричит. Застыла. Холодно. Чегой-то на улице её, как скотину какую держит?

— Зосим, — кличет, да только не слышит тот. — Зосим, — крикнула чуть громче.

— Никак зовёт кто? — сказала вдовица, прислушиваясь.

Выглянула Ульяна, мать стоит.

— Ты чего тут? — удивилась дочка.

— Да вот, в гости зашла, — зашипела мать. — Чего твой муженёк меня не пущает?

Удивилась Ульяна.

— Как не пущает⁈

— Стоять, говорит. Я и стою.

Усмехнулась Ульяна, а потом расхохоталась.

— Нам сейчас не до гостей, — перестала улыбаться.

— А чего ж? — сдвигает брови Фёкла. — Мать на морозе держать станешь?

— Ты домой иди, как освобожусь, сама зайду.

— Вон оно как, — ахнула Фёкла. — Мать на порог не пускаешь, а вдовку в избу привечаешь?

— А ты почём знаешь, кто у меня гостит?

— А ну в дом пошла, — появился Зосим рядом с женой, и Ульяна сразу спряталась. — А тебе, Фёкла, не стыдно мне в глаза смотреть, когда за спиной вместе с мужем своим всем говоришь, будто я зерна вам вдоволь не обеспечил?

Открывает Фёкла рот, только звуков не идёт, и что на то зятю дорогому ответить. Не думала, что до ушей его дойдёт, а теперь стоит пред ним, не знает, куда глаза деть.

— Поди с моего двора, не гневи ни меня, ни Господа.

Сжала зубы Фёкла, и домой побежала всё Касьяну докладывать, что в немилости нынче у Зосима Рябого.

Всё ж случилось, как Ульяна хотела. Оставил Зосим жену с девчонкой в доме греться, а сам с Анной пошёл печь разжигать да порядок наводить.

Раздела Ульяна Агафью, усадила за стол. А та глазёнки на вкусности таращит, а руку протянуть боится.

— Ешь, — подвигает к ней картошку круглую, что ещё недавно в печи стояла. — Огурчики вот, — подаёт солёные.

Смотрят недоверчиво большие глазищи, только мать велела тётку слушаться. Осторожно берёт девочка из ласковых ладоней огурец и хрустеть принимается. Садится рядом Ульяна тож поесть, чтоб ребёнка не смущать, а сама Агафьюшку по голове светлой гладит.

— Будет скоро дом у вас, — приговаривает, — и отец хороший.

Слушает девочка, в одной руке картошка зажата, в другой овощ солёный. Разомлела от тепла да ласки. А мать с Рябым по дому хлопочут.

— Стыдно мне, Зосим, — качает головой Анна, выметая сор из-под лавки, — чужая тебе, чего тратиться?

— Молчи лучше, — колет щепки хозяин возле печи. Смурной, брови сдвинул, о своём думает. Ежели б всех сирых и убогих грел, не было б достатка в доме. А так разжился помаленьку. Случился в один год у него урожай хороший, да такой, что радовался Зосим, как малец пятилетний. Слыхал, что через три деревни новь почти всю град побил. Вот собрал возы, нагрузил и поехал торговать. Последнее крестьяне отдавали, да что делать? Всем не поможешь? Он трудился исправно, честно заработал. А коли не хотели брать, так пусть, у каждого своя голова на плечах. Вернулся домой, жену порадовал. На ту пору жива была его Мария, на сносях была. Это уж потом душу Богу отдала вместе с ребетёнком, а тады и сама радовалась, мол, заживёт Зосим, изба полная деток будет.