Книга Измена. Плата по счетам, страница 103 – Ирина Манаева

— Хочет меня видеть? — перебиваю. — Передайте ему, пожалуйста, что пока нет возможности приехать.

Конечно, она есть. Просто не имеется желания. Но я не обязана говорить об этом каждому.

— Он умер. Соболезную.

Отвечают иначе.

— Спасибо, что позвонили, — говорю, нажимая отбой.

На улице темно. Наверное, уже около двух ночи, а я не могу уснуть. Сижу у панорамного окна, смотря на далёкие звёзды. Я не говорила никому ни про Машу, ни про Руслана. Всё будет завтра, когда я стану собой. Когда я стану верблюдом: сильным и уверенным, что прёт напролом, добираясь до оазиса.

А пока…

Перемалываю в себе тяжесть, потому что не железная. Потому что человек, такой же, как все. Слёз нет, но невыносимая тоска терзает внутренности.

Когда-нибудь не станет и меня. Надеюсь, что рядом будут те, ради кого стоит держаться, кто не позволит остаться в одиночестве с этой бесконечной тяжестью. Надеюсь, что моя жизнь не окажется чередой потерь и звонков с чужими голосами, сообщающими о чьём-то конце.

А пока ночь. Тишина. Холодное стекло под ладонью и звёзды, будто нарочно светящие ярче, чем обычно. Думаю, что, возможно, именно они напоминают: несмотря на всё, жизнь продолжается.

Завтра я снова поднимусь. Надену привычную маску стойкости, научусь жить дальше и шаг за шагом вытаскивать себя из этой тьмы. Пусть тяжело, пусть больно, но другого выхода нет.

Два месяца спустя

Мать стоит высохшей тенью над могилой Ульяны, а я терпеливо жду, когда её можно будет забрать отсюда. В пятнадцати минутах перехода Андрей Жданов, и в этот раз я была на его похоронах. Он не солгал, оставив за моим сыном часть наследства, вторая была завещана мне. И пока я поставила этот вопрос на паузу.

— Дождь начинается, поедем, — прошу мать, а она смотрит немигающим взглядом на фотографию на могильном камне.

— Родители не должны хоронить своих детей, — говорит, словно мне в упрёк, и я в который раз проглатываю эти слова. Она подходит к памятнику и касается губами холодного мрамора, дотрагиваясь до головы дочери. Протирает рукой место поцелуя и проходит мимо меня, а я отправляюсь конвоем, провожая её до ворот на карете, из которой намерена выбраться в ближайшее время.

— Может, переедешь ко мне? Места много, я одна теряюсь там.

— Дай мне спокойно умереть в своём углу, — отвечает с горечью. — И похорони меня рядом с Ульяной, поняла?

— Конечно, мам. Ещё указания будут? По гостям, по меню, по тому, где похоронить твою вторую дочь, если ты не забыла, что я ещё существую.

Она останавливается и смотрит молча, словно отчитывает этим взглядом.

— Ты совсем на нас не похожа.

— Да куда уж мне, — надоело ходить вокруг неё на цыпочках. — Так. Сейчас поедем за продуктами, Владимир поможет закупиться и принести.

— Быстро же ты мужа своего забыла.

Такое чувство, что мать намерена повесить на меня всех собак. Напомнить ей, как она забыла своего? Как жила то с одним, то с другим? Но прошу себя сжать зубы и молчать, потому что бог знает, какой я буду в её возрасте. Может, такой же недовольной и брюзжащей.

— Ты если зятя навестить намерена, то сворачивай направо. Привет передавай и сожаление, что не убил меня.

— Ну не убил же!

Ахаю от таких слов. Ну да, отлично. И крыть нечем.

С матерью и раньше было тяжело, а после смерти Ульяны она стала невыносимой. Но я терплю, потому что родителей не выбирают, потому что мы близкие, потому что я люблю её и благодарна за то, что она мне могла дать.