Книга Кофейня для графа-отшельника, страница 38 – Фиона Сталь

Именно в один из таких оживленных дней, когда за окном лил особенно сильный дождь, а внутри было тепло и людно, ко мне в голову пришла эта мысль. Она была такой же яркой и внезапной, как вспышка вдохновения после одного из моих пирожных.

Праздник Урожая.

Та самая легенда, которую я услышала в свой первый день в городе от стариков Эриха и Клауса. Тогда она казалась несбыточной сказкой. Но сейчас… сейчас я смотрела на ожившие лица вокруг и понимала: время пришло. Город был готов. Готов вспомнить, что такое радость.

Идея была настолько дерзкой, что у меня перехватило дыхание. Но она не отпускала. Она требовала действия. И я знала, с чего нужно начать.

На следующий день, оставив кофейню на попечение Фриды, которая теперь с радостью мне помогала, я надела свой лучший плащ и отправилась в ратушу.

Ратуша была самым серым и унылым зданием даже в этом сером городе. Она казалась вросшей в землю под тяжестью лет и уныния. Внутри пахло сырыми бумагами и мышами. Скрипучая лестница привела меня на второй этаж, к двери с потускневшей табличкой «Бургомистр Герман Вульф».

Я постучала.

— Войдите, — раздался усталый, безразличный голос.

Я вошла в небольшой кабинет, заваленный кипами бумаг. За массивным столом сидел мужчина средних лет, с редкими волосами, очками на кончике носа и таким выражением лица, будто он только что прожевал дохлую крысу. Это и был мэр.

Он поднял на меня свои водянистые, бесцветные глаза.

— Чем могу помочь, фройляйн… эм-м…

— Анна, — представилась я. — Я хозяйка новой кофейни, «Уютная Тыква».

— А, — он слегка оживился. — Слышал. Моя жена хвалила ваш яблочный пирог. Говорит, прямо как у ее матушки. Так что случилось? Кто-то жалуется на шум? Или налоги пришли платить?

— Ни то, ни другое, господин бургомистр, — я подошла к его столу. — Я пришла с предложением.

— С предложением? — он скептически хмыкнул, поправляя очки. — Интересно. Ну, выкладывайте. Только побыстрее, у меня тут отчеты по прохудившимся крышам за три года.

Я сделала глубокий вдох.

— Я хочу предложить возродить Праздник Урожая.

Он замер, уставившись на меня поверх очков. Потом медленно снял их, протер стеклышки грязным носовым платком и снова водрузил на нос, будто надеясь, что так он сможет меня лучше разглядеть и понять, не сошла ли я с ума.

— Простите, что вы хотите возродить?

— Праздник Урожая, — повторила я твердо. — Я слышала, раньше это было главным событием в городе. С ярмаркой, песнями, большим пирогом…

Бургомистр откинулся на спинку стула и расхохотался. Это был сухой, скрипучий смех, лишенный всякого веселья.

— Дитя мое, вы, видно, не так давно в нашем городе. Какой, к черту, Праздник Урожая? Вы в окно-то смотрели? Какой урожай мы будем праздновать? Гнилую картошку? Пшеницу, которая полегла от воды? Мы будем петь песни в честь плесени в наших подвалах?

Его слова были полны горького сарказма. Любой другой на моем месте, наверное, смутился бы и ушел. Но я видела за его сарказмом глубокую, застарелую боль.

— Но ведь праздник — это не только про урожай, — возразила я. — Это про то, чтобы собраться вместе. Про то, чтобы порадоваться тому, что есть. Про то, чтобы поддержать друг друга!

— Поддержать друг друга в чем? В общем унынии? — он вздохнул, и его лицо снова стало усталым. — Послушайте, Анна. Я ценю ваш… энтузиазм. Ваша кофейня — это мило. Она вносит какое-то разнообразие в нашу серую жизнь. Но вы не понимаете. Этот город болен. Он болен апатией. У людей нет ни сил, ни желания что-то праздновать. У них едва хватает сил, чтобы дожить до завтра.