Книга Сердце из терновника и льда, страница 23 – Фиона Сталь

И руку не отпускает. Смотрит на наши ладони соединенные с каким-то странным выражением. Будто чудо увидел.

— Ваша рука… — начала я, пытаясь вырваться.

— Твоя теплая, — закончил он, и голос у него дрогнул. — Слишком теплая. Горячая.

Резко разорвал контакт, отступил на шаг. Маску свою чопорную нацепил, но вижу — смутился, чертяка.

— Завтра на рассвете за тобой придет Пип. Покажет оранжерею. Одежду подберут… более подходящую для копания в грязи. Роба там, фартук.

— А лекарство? — напомнила я строго. — Уговор дороже денег!

— Давай сюда свой корень.

Я к кровати метнулась, из-под подушки мешочек достала. Корень там — грязный, в земле, страшненький. Валериус его двумя пальцами брезгливо взял, как дохлую мышь.

— Фу, ну и гадость. Отправлю теневого вестника. К утру будет у твоей пекарши.

Развернулся и к двери пошел. У самого порога замер, но не обернулся.

— Спокойной ночи. Постарайся не замерзнуть. В Восточной Башне сквозняки гуляют, я велю завтра окна утеплить.

— Спокойной ночи, — буркнула я. — А вы постарайтесь не истечь кровью, Валериус. Вы мне теперь живым нужны. Чтоб домой вернуть. И рану промойте, спиртом или чем там у вас… Хоть вином!

Он хмыкнул — и мне показалось, что в этом звуке было что-то похожее на смех. Дверь закрылась, замок щелкнул.

Я на запястье посмотрела. Под кожей золотая вязь мерцает, еле заметно. Ох, хомут я себе на шею надела…

— Один год, — сказала я темноте. — Ладно. Я заставлю это сухое дерево цвести, даже если мне придется поливать его слезами этого ледяного выскочки!

Подошла к окну. Метель поутихла. Где-то там, внизу, тень черная от стены отделилась и в небо скользнула, на запад. Понес вестник лекарство.

Значит сдержал слово. Пока.

Я на кровать рухнула, прямо поверх одеяла. Сил нет, ноги гудят.

— Завтра, — пробормотала я, закрывая глаза. — Завтра мы тут устроим… генеральную уборку. И кухню найду. Небось, голодом морят, одни сосульки грызут… Борща бы… с чесночком…

И провалилась в сон, а ладонь всё еще помнила холод его пальцев. Странный такой холод. Одинокий…

Поутру, в глаза лупил холодный, настырный, безжалостный свет.

Я села в кровати, кутаясь в пуховое одеяло по самый нос. Перина подо мной была мягкая, как облако, но, честное слово, спать на облаке — удовольствие сомнительное. Проваливаешься, спина колесом, подушек — гора, а толку чуть. Шея затекла так, будто я всю ночь мешки с мукой таскала, а не в королевских покоях почивала.

Живот предательски заурчал — громко, раскатисто, на всю эту ледяную спальню. Еще бы, в таком холоде!

— Доброе утро, миледи Садовница! — раздался скрипучий голосок, от которого я чуть не сиганула на люстру, веси она чуть ниже.

У подножия кровати стоял Пип. Домовой держал над головой огромный серебряный поднос, который был явно тяжелее его самого раза в два. Ручки дрожат, уши — как лопухи на ветру.

— Мать честная! — выдохнула я, прижимая одеяло к груди. — Ты чего подкрадываешься, как мышь к крупе? У меня ж сердце не казенное!

— Я не подкрадывался, я материализовался, — важно поправил он, с кряхтением водружая поднос на парящий столик. — Его Высочество приказал накормить вас по человеческому протоколу номер семь. Никаких зачарованных фруктов, от которых уши растут, и вина из одуванчиков. Только скучная, смертная еда. Это яблоки из человеческого сада. Больше ничего добыть не удалось, уж не обессудьте.