Книга Неправильная Золушка, или Всем сестрам по тыкве, страница 14 – Лесана Мун, Дарина Ромм

— Две серебра и одна медная. Последняя цена.

— Беру сразу десять локтей.

Еще пауза. Продавец кивает, отмеряет, режет, заворачивает в бумагу. Свертки сразу отдает мне, и мы выходим. Я тащу тяжелые, неудобные свертки, стараясь не уронить. Следующий магазин — ленты и кружева. Едва продавщица, женщина в огромном чепце, видит нас, как ее лицо вспыхивает, и она быстро подходит к двери.

— Извините, мадам, но у нас перерыв на переучет товара.

— Какой переучет? — мачеха хмурится. — Сейчас середина дня!

— Инвентаризация. Простите.

Дверь закрывается перед нашим носом, изнутри слышится щелчок замка.

Мачеха стоит, сжав губы. Я вижу, как краснеют ее уши. Мы идем к следующему магазину с чулками и перчатками. И там та же история. Хозяйка магазина видит баронессу и сразу вешает табличку «Закрыто на обед».

Я смотрю на мачеху. Она стоит, глядя на закрытую дверь. Спина прямая, подбородок поднят, но руки дрожат.

— Анна, — говорит она тихо, даже не оборачиваясь. — Идем в другой квартал.

Мы идем дальше. Улицы становятся уже, дома — беднее. Магазины здесь попроще, без ярких витрин, но двери открыты. Заходим в лавку с кружевами. Здесь мачеха снова торгуется — долго, упорно. Покупает ленты, тесьму, пуговицы. Все самое простое, самое дешевое. Продавец — старик с седыми усами — явно устал от торга, поэтому сдается.

Я стою, переминаясь с ноги на ногу, с растущей кучей свертков в руках. Спина затекает, руки немеют, и пить хочется. Когда же все закупим-то?

Но потом у нас обувная лавка. Еще один магазин — парфюмерия: духи, пудра, помада. Мачеха долго нюхает флаконы, недовольно щурится, спорит о цене.

Наконец мы выходим на улицу. Солнце давным-давно перешло зенит, время близится к вечеру, а мы с утра не ели. Я еле стою на ногах. Свертки тянут руки вниз, кажется, сейчас рухну под их весом.

— Может, поедим чего-нибудь, — спрашиваю устало.

— Дома поешь, нечего монеты разбазаривать, — отрезает мачеха. — Идем к экипажу.

Мы возвращаемся на стоянку. Мальчишка-конюх дремлет, прислонившись к забору. Видит нас — вскакивает, подводит лошадь. Мачеха осматривает двуколку — каждую доску, каждое колесо. Проверяет упряжь, довольно кивает — все целое.

Мы грузим свертки в двуколку. Я забираюсь на сиденье, чувствуя, как ноют плечи и спина. Мачеха садится рядом, берет вожжи, и мы трогаемся.

Город остается позади, впереди дорога, поля и темнеющий вдалеке лес. Я иногда исподтишка посматриваю на мачеху. Она сидит прямо, глядя вперед. Лицо усталое, губы сжаты. Руки на вожжах худые, жилистые, с выступающими костяшками пальцев. И я вдруг понимаю — она гордая. Слишком гордая, чтобы показать, как ей тяжело. Слишком упрямая, чтобы сдаться.

Поэтому закладывает фамильные драгоценности. Торгуется до последнего медяка. Терпит, когда перед ней закрывают двери. И все это — ради дочерей. Ради их шанса выйти замуж на балу. Ради их будущего.

Я сижу молча, глядя на дорогу, и не знаю, что думать.

Потому что мачеха — стерва, это факт. Но она еще и мать, которая пытается спасти свою семью единственным способом, который знает. И тогда впервые мне приходит в голову мысль — а действительно ли она виновата в том, что семья теперь живет так экономно?

Лошадь устало бредет по дороге, двуколка скрипит — мы едем домой.