Книга Жена вместо истинной. Подмена у алтаря, страница 42 – Кристина Юраш

Я вскочила. Сердце рванулось к горлу. Пудреница с края столика сорвалась с места, упала на ковер, крышка распахнулась, рассыпав пудру серым облаком.

Я схватила подсвечник, прижала его к груди, чувствуя, как металл нагревается в ладонях.

Дыши. Вдох. Выдох.

Я поставила подсвечник на место. Выровняла. Но пальцы продолжали дрожать.

Я замерла, поглядывая то на столик, то на стол.

Все прекратилось.

Мои напряженные плечи опустились, и я выдохнула.

Нужно было действовать. Пока он не подписал бумаги. Пока меня не вышвырнули на улицу.

Я знала, где искать ответы.

Массивные двери с драконьей резьбой. Совсем близко. Совсем рядом.

Я немного послушала возле двери, а потом, убедившись, что в коридоре пусто, вышла из комнаты.

Камень под ногами был ледяным.

Я шла быстро, стараясь не шуметь, растворяясь в тенях потемневших гобеленов. Дверь библиотеки.

Я протянула руку к львиной голове-ручке.

Толкнула. Не поддалась. Я проверила замок. Холодный металл. Тяжёлый засов. И что-то ещё. Едва заметное глазу, но ощутимое кожей, как статическое электричество перед грозой. Магическая пломба.

Досада ударила в грудь горячей волной. Злость. Я упёрлась лбом в дерево, сжимая кулаки до боли в суставах. Заперта.

Снова. Словно судьба надо мной издевается! Мало того, что отняла магию, а теперь пытается отнять знания!

В дурном настроении я вернулась в комнату и направилась в ванную. Несколько раз плеснув на лицо водой, я застыла, давая ей охладить кожу.

— Успокойся. Это ещё не конец света! — произнесла я, глядя себе в глаза. — Мы подумаем хорошенько, подгадаем время. Или просто периодически будем проверять. А вдруг она будет открыта, как в тот раз?

Когда я вышла, в комнате уже стояла коробка.

Я стояла перед коробкой. Серебряная лента лежала на крышке, тускло поблескивая в неровном свете свечей. Пальцы не тянулись развязывать узел. Внутри всё сжалось в тугую, ледяную пружину.

Страх.

Не перед содержимым — перед ожиданием. Перед тем, что сейчас снова окажется чужим. Навязанным. «Правильным». Небесно-голубым. Как всегда. Как для неё.

Я всё-таки коснулась ленты. Шёлк скользнул под подушечками, холодный и гладкий. Узел поддался. Крышка откинулась с глухим стуком.

Я замерла. Воздух в лёгких застрял.

Алое.

Не розовое. Не пастельное. Глубокое, тяжёлое, как запёкшаяся кровь или пламя в кузнечном горне. Цвет мантий адептов. Цвет печати на стенах Академии. Цвет силы, которую у меня отняли ещё до того, как я научилась ею дышать.

Я осторожно провела ладонью по ткани. Шёлк был прохладным, плотным, живым.

Я ждала окрика. Ждала, что из-за двери долетит привычное: «Не трогай. Это не для тебя».

Но в комнате царила тишина. И от этой тишины внутри стало так больно, что захотелось согнуться пополам.

Я медленно вытащила платье. Прижала к груди. Тяжёлая ткань пахла дубильными веществами, сушёными травами и чем-то пряным, терпким.

И вдруг я осознала: его выбрали. Не «что осталось после сестры». Не «что подошло по размеру». Не «что не жалко». Для меня.

Ком в горле вырос мгновенно, горячий и колючий. Я быстро моргнула, размазывая предательскую влагу по щекам.

«Боги, какая же я жалкая», — прошипела я себе под нос, чувствуя, как злость на собственную слабость смешивается с чем-то щемящим, детским.

Просто платье. Всего лишь ткань. А меня трясёт, словно мне впервые в жизни протянули не огрызок, а целый мир.