Книга Маяк, страница 44 – Татьяна Андреева

Сквозь облепленное снегом окно в комнату проникали пучки света. Они заставляли Оливера спать с предплечьями на лице, как будто того, что ноги гвардейца не уместились на сундуке и упирались в пол, было мало. Самый наглый луч атаковал веки Изабел — те, сопротивляясь, дрожали. Голова швеи покоилась на уголке подушки, согнутые колени свешивались с койки, узковатой для двоих.

Элиз попробовала приподняться на локтях. Мышцы болели, однако повиновались. Отец говорил, что перенапряжение снимается двумя способами — ожиданием или лёгкими нагрузками. Проваляться несколько дней не её вариант.

«Значит, клин клином», — решила она и, откинув одеяло, стала осторожно, чтобы не тревожить Изабел, спускать ступни с изножья кровати.

Она сползла на пол, очутилась на четвереньках. Прислушалась — ни шороха. Изабел и Оливер спали, измотанные дорогой и дежурством у постели больной. Элли медленно поднялась на ноги. Конечности угрожающе тряслись, а всё же держали.

Платье свисало со спинки кривого стула. Шаг за шагом она добрела до неказистого предмета мебели. Оглянувшись на гвардейца, глаза которого по-прежнему прикрывали руки, стянула с себя вымокшую за ночь с лихорадкой рубашку и развесила на стуле вместо платья. Последнее пришлось надеть на голое тело, но всё лучше, чем снова захворать.

Всё-таки недаром Бальтазар прозвал её Мышкой. Тихонько, словно юркий зверёк, Элли выскользнула за дверь. Новое помещение встретило б

о

льшим количеством окон, и она зажмурилась от решетивших воздух полос, в которых плавали блестящие чешуйки пыли.

Когда глаза привыкли, Элли разглядела длинный стол с чистой скатертью, лавку, накрытую шкурой. На стенах висели связки трав, лука, чеснока. На открытых полках стояли горшки разных размеров и форм. Шкафчик с резными дверцами прятал от любопытных взоров свои секреты. В чугунной печи едва слышно шипели угли, наполняя комнату теплом. Льняная занавеска, закреплённая на балке у потолка и спускающаяся до самого пола, отделяла дальний угол от остального пространства. За ней наверняка притаилась кровать, и Элли попятилась, боясь вторжением разбудить хозяев дома.

Под её стопой скрипнула доска, занавеска отъехала в сторону. Над скромным ложем возвышался человек. Тот самый старик, что накануне спорил со старостой из-за пленниц, теперь разминал поясницу боковыми наклонами. Элли не знала, что предпринять. Её взгляд метался по комнате в поисках укрытия. Первым порывом было ввалиться обратно к друзьям, но её учили, что сбегать невежливо. Так она и стояла на пороге, не в силах пошевелиться. Из оцепенения её вывел знакомый дребезжащий голос:

— Во! Ожила, значится. Это ты правильно, это молодчина. Умереть — дело нехитрое, всегда успеешь!

Элли посмотрела на старика. Тот потянулся к изголовью кровати, на которое облокотилась его вечная спутница, сгрёб её кривое, сучковатое тело в пятерню и, опираясь на него, доковылял до лавки. Уселся напротив девушки. Руки, сухие, узловатые, легли на верхушку палки крест-накрест, когда старик выставил ту перед собой. Линялые глаза исследовали лицо Элиз, а она, вспомнив о приличиях, склонила голову, коснулась пальцами лба.

— Тебе бы поесть, немощь — в чём только душа держится? — да не рыбин, а молока козьего. Я для внука сберёг, а этот непутёвый ушёл в ночь, прихватив бутыль побольше. Ему мы лучше натрём хренку в квас! — он весело подмигнул Элиз, и она не сдержала улыбки.