Книга Цена (не) её отражения, страница 96 – Тория Кардело

«Неужели? Неужели она всё-таки чувствует вину за всё это?»

Дмитрий переминался с ноги на ногу, явно чувствуя себя не в своей тарелке.

— Лена, — он наконец нарушил тишину, осторожно, будто проверяя, не взорвётся ли бомба от звука его голоса, — может, вам стоит поговорить наедине? Я могу пойти… не знаю, за продуктами сходить или ещё что-то.

«Ещё что-то» прозвучало так неуклюже, что в другой ситуации Полина могла бы рассмеяться. Но сейчас ей было не до смеха.

— Нет, — мать выпрямилась, поправила волосы, протёрла глаза, смахивая непролитые слёзы. Полина видела, как она берёт себя в руки, как натягивает на лицо маску уверенности и контроля — ту же самую, которую сама Полина носила в школе каждый день. — Не о чем говорить. Полина просто устроила истерику, как обычно. Завтра остынет.

И что-то в этой фразе, в этом тоне, в этом «как обычно» окончательно сломало что-то внутри Полины. Туманная мысль, которая бродила на задворках сознания весь день — маленькая, тёмная, неоформленная мысль онити— вдруг обрела кристальную ясность.

— Никакого завтра не будет, — тихо сказала она, и внезапное спокойствие в её голосе, контрастирующее с предыдущей истерикой, заставило мать насторожиться. — Для меня — не будет.

Полина не планировала говорить это. Слова сами вырвались из глубины, как будто их произнёс кто-то другой — кто-то, кто жил внутри неё и наконец получил право голоса.

— Что ты несёшь? — устало спросила мать, но в её глазах на секунду промелькнула настоящая тревога.

Полина почувствовала странное удовлетворение от этого мимолётного беспокойства.

«Значит, мама всё-таки способна волноваться за меня. Хоть немного».

— Сегодня последний день, когда вы меня видите, — Полина сама не понимала, почему говорит это, почему раскрывает свои планы. Слова вырывались сами собой, будто разговаривала не она, а кто-то другой, используя её голос, её язык, её губы. — Последний день, когда я существую. В этом мире. В этом теле.

Она провела руками по своему халату, чувствуя, как ткань трётся о выпирающие рёбра, о тазовые кости, которые теперь торчали, как у скелета, обтянутого тонкой кожей.

— Опять твои драмы, — мать закатила глаза, и этот знакомый, раздражающий жест вызвал у Полины волну чистой ненависти. — Я слишком устала для твоих представлений. Дима, сделай нам чай, пожалуйста. А ты, Полина, иди в свою комнату. Поговорим, когда успокоишься.

«Поговорим, когда успокоишься»— ещё одна фраза из арсенала мамы, которая означала «Мне плевать на твои чувства, просто перестань их демонстрировать, потому что это портит мне настроение».

— Я абсолютно спокойна, — Полина вымученно улыбнулась. — И я не шучу. Это не драма. Это не представление. Это прощание. Прощай, мама.

Она произнесла последнее слово почти нежно, с болезненной лаской, словно прощала все эти бесконечные дни и ночи, когда она чувствовала себя одинокой и ненужной.

Не дожидаясь ответа, Полина развернулась и выскочила на балкон, захлопнув за собой дверь. Она успела услышать мамино раздражённое: «Вот видишь, что я говорила? Очередная истерика!», прежде чем звуки из кухни заглушил шум дождя.

Порыв холодного ветра ударил в лицо, принося с собой запах мокрого асфальта, сырости и дыма — специфический аромат Зимнеградска в октябре. Дождь усилился, превращаясь в настоящий ливень, капли больно ударяли по коже, забирались за воротник халата, заставляя Полину дрожать от холода.