Книга Невинная для Лютого. Искупление, страница 108 – Ольга Коротаева, Диана Билык

Лина переболеет мной, чувства не успели окрепнуть, не въелись в кожу. Ангел поймет меня. Простит, как простила остальное. Дети не будут помнить, им не будет больно.

А больше ждать меня некому.

Волкова так и не захотела говорить. Последний раз, когда я ее видел, она даже не взглянула на меня.

Сергея не оправдали, но последние дни перед судом у меня появилось стойкое ощущение, что за спиной качается его крупная тень. Будто толкает меня: «Иди, иди, предатель. Не поверил, что я нашу Милу не трогал? Теперь расплачивайся. Душой. Свободой. Жизнью». Да, «нашу Милу», потому что я знал, как Волчара сильно ее любил. Он готов был мстить Кирсанову сам, тысячу раз порывался вырезать его сердце из груди, а я запретил — это было мое дело. Дело, ради которого я дышал и двигался. И зря обманывал себя.

Я поднял голову и крепко сжал пальцы на столе. Кожа побелела, а мышцы пробило тупой болью.

Чехов сидел в клетке, окруженный удвоенным конвоем. Он рассекал воздух взглядом, словно острым кинжалом, тем самым, что чуть не убил мою дочь. Мент не сводил с меня горячих глаз. Его губы, разбитые и отекшие, шевелились, но он ни разу не крикнул, не повысил голос, отвечал на все вопросы прокурора с невероятным спокойствием, выслушивал терпеливо адвокатов. И все время смотрел на меня. Будто хотел убить одними глазами.

Убьешь, будет еще возможность, но не сегодня.

— Слово защите!

— Вы утверждаете, что господин Чехов заставлял вас выполнять все эти дела? — тощий мужичок в дорогом горчичном костюме, что лежал на его плечах, как на вешалке, кивнул на разложенные на столе прокурора фото и повернулся к судье. — Но это лишь слова. Где доказательства, что свидетель не выполнял это по собственной воле? А если это правда, то эти… поручения нельзя назвать тяжкими преступлениями. Или… — Выложил перед откормленным боровом новую стопку бумаг и снова повернулся ко мне. — Вы убивали людей по заказу Чехова?

Я опустил взгляд, поджал губы. Здесь врать я не буду.

— Нет. Таких приказаний не было. Для этого была охрана и другие головорезы. У меня были другие задачи.

— Что же тогда выполняли вы?

— Более, — я сглотнул, — тонкие дела.

Стас сжал челюсти до танцующих желваков и откинулся на сидение, отчего светлая сеть волос перекрыла его большие голубые глаза. Друг сплел на груди мощные руки и поразил меня обвиняющим взглядом. Он был в ярости от моих показаний, потому и придерживал их до последнего. Сказал, что пустит их в дело в нужный момент, и если это понадобится. Грозил, что если я не подчинюсь хотя бы в этом вопросе, он не будет защищать меня в суде. Я в этом не разбираюсь, тонкости юриспруденции не мой профиль, потому доверился специалисту.

Звонарёв до суда раз двадцать с кем-то созванивался, нервничал. В итоге мы вошли в зал порознь, и я не слышал, с кем он говорил последним. Голова шла кругом, нервы так стискивали виски, что я был готов уже на все, лишь бы скорее закончить мучения. Заседание, перерыв, заседания, показания, вереница свидетелей. Битва с гидрой по прозвищу «Чех» затянулась на долгие часы.

— Например, это? — адвокат с довольной миной развернулся к экрану и включил запись с помощью пульта.

От увиденного тело стало будто каменным.

Заплаканные глаза и разорванное белое платье появились в развороте знакомого видео, распотрошили душу воспоминаниями и вывернули ее наизнанку. И мои толчки, и испуганный бездонный взгляд. И слезы. Много слез.