Книга Свекор-гинеколог. Клубничка для невестки, страница 7 – Полина Нуар

Она не отвечает. Только сглатывает и чуть заметно кивает.

Касаюсь кончиками пальцев легко, как перышком.

Обвожу ореолу, не задевая самый центр.

Ее кожа огонь. Горячая, живая, трепещущая.

Амина выдыхает со всхлипом и закрывает глаза.

— Смотри на меня, — приказываю. — Смотри, когда я трогаю тебя.

Она послушно открывает глаза, отражающие стыд, боль, наслаждение.

И желание.

Такое сильное, что оно затмевает всё остальное.

Накрываю ладонью её грудь полностью.

Маленькая. Тёплая. Тяжелая.

Идеально помещается в моей ладони.

Тактильно чувствую, как бешено колотится её сердце под моими пальцами.

А сосок упирается в центр ладони, требуя внимания.

Плотно сжимаю набухший сосочек, и Амина тихо, приглушенно стонет, закусывая губу.

И стон этой девушки — самый сладкий, запретный, желанный звук в моей жизни.

— Ты чувствуешь это? — продолжаю сжимать и разжимать пальцы, наблюдая, как её грудь меняет форму под моей рукой. — Чувствуешь, как отзывается твое тело? Это не аллергия, Амина. Это ты. Твоя чувствительность. Твоя потребность.

Она кивает, не в силах говорить.

А я заставляю себе прекратить трогать девушку и использовать её доверие.

Амина судорожно распахивает глаза, и в них разочарование.

Такое явное и детское, что я невольно улыбаюсь.

— Амина? — дыхание в груди застревает, когда я вижу слезы по ее щекам. — Почему ты плачешь? — сердце разрывается в груди от ошпаривающей, сука, боли.

— Я плачу, — голос срывается, но она смотрит на меня. Прямо в глаза.

И в этом взгляде вся она.

Без защиты, без прикрытия.

— Плачу, потому что мне так хорошо, Амир Шамильевич, — всхлипывает тяжело.

— Когда вы трогаете меня так нежно и жарко… — крепко и отчаянно цепляется за моё запястье. — Остро чувствую ваши прикосновения каждой клеточкой. Моё тело кричит. Хочет большего… — она закусывает губу, слёзы текут сильнее.

Аллах!

— Чувствую, как пульсирует всё внутри, — шепчет и прижимает мою ладонь к своей груди.

К твердому, горячему и умоляющему соску.

— Так хочется, чтобы вы… Чтобы кто-то… — мотает головой, путаясь в словах. — Но это неправильно. Вы — отец Тимура. Мой будущий свекор. Это грех. Это…

Амина не может больше говорить.

Только смотрит сквозь слезы и прижимает мою руку к своей груди сильнее.

И меня разрывает.

Разъебывает на части так, что я не слышу ничего, кроме грохота собственного сердца.

Не вижу ничего, кроме ее лица.

И ее слез и губ, шепчущих этот сладкий, запретный, сводящий с ума бред.

Обреченно падаю на колени.

Сам не замечаю, как это происходит.

Просто вдруг понимаю, что стою на полу перед хрупкой, дрожащей, честной до боли девочкой.

И заключаю ее личико в ладони.

Губами собираю соленые, горячие и настоящие слезы.

Целую нежно, трепетно и благоговейно ее щечки. Как самую великую святыню.

Амина вздрагивает от каждого прикосновения.

Дыхание сбивается, а пальчиками впивается в мои плечи.

Не отпускает.

Не позволяет мне отстраниться.

— Тише, — шепчу в её кожу. — Тише, моя хорошая. Не плачь.

И одновременно подушечками пальцев легонько обвожу ее соски.

Такие твердые. Просящие.

Натираю их жарко, чувствуя, как увеличиваются под моими пальцами

Амина выгибается навстречу.

Из горла вырывается глухой, отчаянный, полный желания стон.

Смотрю на свою дрожащую лань и понимаю, что погибаю и возрождаюсь.