Книга Шесть дней в Бомбее, страница 70 – Алка Джоши

Мама снова поднесла к моим губам кусочек роти.

— Она сказала, ты переутомилась. Это правда?

И мне послышался страх в ее голосе.

Я отмахнулась от ее руки.

— Ты тоже против меня? Думаешь, это я виновата?

— Вовсе нет. – Она свободной рукой взялась за мой подбородок. – Я всегда на твоей стороне. Вопрос в том, что ты теперь будешь делать. Лет десять назад я бы не сомневалась, что тебя не тронут. Ты ведь наполовину англичанка. Но теперь… очень многие выступают за то, чтобы британцы ушли отсюда. Люди боятся, многие и в самом деле уезжают. – Она потерла рукой исцарапанную столешницу. – Сейчас англичанам не так уж легко плохо обращаться с индийцами или воротить нос от людей, которыми они правили двести лет. Евразийцы напоминают индийцами о не самых счастливых временах, когда им приходилось жить под контролем Британии. Иногда я жалею, что воспитала тебя практически англичанкой. Одевала в платья, а не в сари. Заставляла говорить по-английски, а не на хинди. Всегда думала, что преимущества перевесят минусы. Когда я родилась, так и было, но теперь все изменилось.

Мама глянула на меня, проверяя, осознаю ли я опасность. Я все понимала. Здесь, в Бомбее, мы видели лишь митинги, но говорили, что в других районах Индии вспыхивали настоящие восстания, которые колонисты жестоко подавляли. Вещи, которые я заказывала в больницу, доставляли все медленнее. Индийские медсестры, которым платили меньше, чем мне, смотрели на меня враждебно, ведь больше денег я получала из-за английской крови и из-за того, что спокойно могла прикасаться к незнакомцам, что индианкам было запрещено. В соседнем Грант Колледже теперь старались брать на работу больше медсестер-индианок, но процесс шел очень медленно. Пациенты «Вадиа» порой намекали, что скоро я уеду из их страны. По дороге домой я слышала, как за спиной меня обзывали полукровкой. И мне хотелось возразить, что это и моя страна. Что родителей не выбирают. Что Индия мой дом. Что я здесь родилась. И не собираюсь никуда уезжать.

Может, настоятельница обвинила меня в том, что я перепутала дозу, чтобы уволить, потому что остальным сотрудникам неловко работать с полукровкой? Сама она была англичанкой и на пенсии собиралась уехать в Корнуолл, где родилась и выросла. Амит был чистокровным индийцем и связывал свое будущее с Индией, надеясь, что та получит независимость и вернется под власть коренного населения. Я же была наполовину индианкой, наполовину англичанкой. И ни ту, ни другую страну не могла считать своим домом.

— Мам, я не знаю, как убедить всех, что невиновна. Все указывает на передозировку, а сделать Мире укол могла только я. Я перебрала в памяти каждую минуту своей смены. И не понимаю, как могла неверно рассчитать дозу.

Еще я рассказала, что видела, как из палаты выходила Ребекка, и подслушала разговор настоятельницы и доктора Холбрука. Может, мне попался некачественный морфин? Мама внимательно меня выслушала.

Потом постучала по тарелке.

— Ешь! – И указала на свернутые картины, которые я привезла. – А это что?

Я так погрязла в своем горе, что просто бросила их на край стола.

— Разверни, пожалуйста. – Я устало глянула на них. – Мне нужно кое-что тебе показать.

Мама убрала со стола все, кроме моей тарелки. Ножницами разрезала веревку и развернула полотна. Верхним оказалось «Принятие».