Книга Шесть дней в Бомбее, страница 13 – Алка Джоши

Я сняла свитер и повесила его на гвоздь за дверью.

— Да, мам, все хорошо. – Копируя маму, я помотала головой из стороны в сторону.

Ее это всегда смешило, а я любила, когда она смеялась. Морщинки разглаживались, щеки розовели. Мама вгляделась в мое лицо, чтобы убедиться, что я не лгу, а потом погладила меня по руке. Отложив недошитый рукав, она пошла к примусу: разогреть мне рис и бэйган карри и заварить свежий чай. Я села за стол, который служил и обеденным, и швейным для матери. На противоположном его конце стояла машинка и лежал брат-близнец того рукава, с которым мать меня встретила.

Я облокотилась на стол и огляделась вокруг. Квартира состояла всего из одной маленькой комнаты. Туалет мы делили с соседями по этажу. Возле стены стояла узкая кровать, на которой спали мы с матерью. Напротив – маленький столик с примусом, где мы готовили еду (иногда в ход шел и обеденный стол). Мои медицинские книги помещались в маленьком книжном шкафу, там же хранились «Большие надежды», «Бенгальские народные сказки», «Эмма», «Свами и ее друзья» Р. К. Наройяна, «Джейн Эйр» (которую подарила Ребекка), «Мидлмарч», мамины журналы кройки и шитья, журнал «Лайф», который мне дала почитать соседка из квартиры напротив, и стопка «Ридерз дайджест». Когда я, наслушавшись историй от пациентов вроде Миры, доктора Стоддарда или миссис Мехта, возвращалась в эту квартиру, на меня накатывало опустошение. Здесь пахло куркумой, машинным маслом, маминым сандаловым мылом и лекарствами. Запах был не неприятный, просто знакомый. Неужели вся моя жизнь будет такая же маленькая, такая ограниченная, гадала я. И меня тут же охватывал стыд. Ведь это была и мамина жизнь тоже. Как я могла принижать то, что она делала, чтобы прокормить нас, обеспечить крышу над головой и дать мне хорошо оплачиваемую профессию? И все же эта мысль не отпускала. Как сложилась бы моя жизнь, если бы мне удалось вырваться из этой клетки?

С мамой я этого не обсуждала: не хотелось, чтобы наше будущее нагоняло на нее такое же уныние, как на меня. Интуитивно я понимала, что, если уйду вперед, она останется на обочине. Кроме меня, у нее ничего не было, и перспектива моего отъезда повергла бы ее в отчаяние. Сначала ее покинул муж, потом сын, а теперь еще и дочурка? Я бы никогда так с ней не поступила.

Мама поставила передо мной ужин и чай и, прикоснувшись теплой рукой к моему холодному уху, заправила за него прядь волос. Потом села к столу напротив меня и снова взялась за шитье.

— Расскажи, как прошел день.

Ей нравилось слушать истории про пациентов. В частных больницах вроде той, где я работала, попадались больные из того экзотического мира, который мама никогда не видела. Ее же клиентками были местные женщины, чьи мужья продавали страховые полисы или служили в банке.

Я рассказала ей о Мире Новак. Мама не знала такой художницы, и я описала картины, которые видела в «Бомбей хроникл». Она стала расспрашивать, как Мира выглядит и о чем мы с ней говорили.

— Она спросила, как меня зовут, мам. Обычно никто этим не интересуется. По крайней мере, пациенты. Даже старшая сестра называет меня сестрой Фальстафф. А мы с ней уже два года знакомы!

Мама следила глазами за тем, как я подношу ко рту ложку, словно хотела удостовериться, что я в самом деле глотаю пищу. Я ела баклажанное карри, не слишком острое, как раз по моему вкусу. Мама же, в отличие от меня, всю еду приправляла острым чили.