Книга Крёстные матери. Женщины Коза ностры, Каморры, Ндрангеты, страница 56 – Алекс Перри, Фелия Аллум

Почти сразу же Ндрангета снова споткнулась. Девять дней спустя в Реджо, за несколько часов до прибытия президента Наполитано, чтобы подтвердить свою поддержку властям Калабрии в их новой войне, телефонный звонок привел карабинеров к угнанному автомобилю, припаркованному рядом с его маршрутом. В машине находились две бомбы и два пистолета. Но то, что должно было запугать, быстро достигло прямо противоположного эффекта. Звонивший был арестован почти немедленно и обвинен в связях с мафией. Визит Наполитано состоялся, хотя теперь он смог создать образ мужественного человека, бросив вызов угрозе мафии его жизни и, на территории Ндрангеты, провозгласив «переломный момент» в борьбе с ней. Последним оскорблением стало то, что к концу месяца Реджо-ди-Калабрия была выбрана местом для нового итальянского агентства, задачей которого был захват мафиозного бизнеса и превращение его в магазины «Либеры» или офисы для полицейских, судей либо налоговой службы. Как ответный удар, это ощущалось унизительным поражением.

Но даже если Ндрангета проиграла первые схватки в войне с государством, борьба была далека от завершения. Алессандра, в частности, была убеждена, что ключевая слабость в стратегии государства означала, что оно никогда не сможет победить. Пиньятоне и Престипино были свободомыслящими людьми, которым не составляло труда представить, что женщина-член Ндрангеты может быть так же полезна, как женщина-прокурор. Но среди рядовых сотрудников «итальянские прокуроры все еще не расследовали дела женщин», – сказала Алессандра. Многие категорически отвергали саму идею, что женщины могут служить правосудию хоть как-нибудь. («Я имею в виду серьезно, у женщин же есть глаза и уши», – сказала Алессандра.) Они также отказывались видеть что-либо, кроме исключения, в том, что Алессандра наблюдала в Розарно: к началу 2010 года мужчины Ндрангеты поняли, что власти оставляют их женщин в покое, и начали давать им власть. Черрети описала присоединение к их команде как обретение наконец «благодатной почвы» для своих идей. По всей провинции как минимум две женщины стали главами кланов. Тем не менее, сказала Алессандра, «нам все еще было очень трудно заставить наших коллег поверить, что женщины играют какую-то роль».

Алессандра понимала, что если многие прокуроры и карабинеры едва ли могли представить себе женщину-члена Ндрангеты, то они сразу же отвергнут идею о женщине из Ндрангеты, обладающей силой восстать против своих мужчин. «Это была еще одна форма того же предрассудка, – сказала она. – Убеждение, что никто, и уж тем более не женщина, не станет говорить о своей собственной семье, не говоря уже о том, чтобы свидетельствовать и обвинять свою собственную семью». Она признавала, что для этого потребуется необычайная смелость. Но списывать это со счетов как невозможное значило гарантировать, что это никогда не произойдет. «Когда правосудие показывает людям, что оно сильно и что государство присутствует и может помочь вам, если вы хотите сотрудничать, – сказала она, – тогда вы находите появляющихся коллаборационистов».

В сущности, считала Алессандра, это был провал восприятия. Всякий раз, когда многие ее коллеги-мужчины видели женщин и детей, они видели семью и ничего больше. Большинство казалось неспособными определить, что семья может представлять в таком месте, как Розарно или Пальярелле: живой, дышащий преступный организм. «Вся структура, семейный характер, затрудняют для многих людей даже признание этого проблемой», – сказала она. Снова Алессандра сталкивалась с проницательным пониманием семьи Ндрангетой. «Роль, которую играет семья и женщины, делает их такими трудными для отслеживания». Иногда ей казалось, что она, Пиньятоне и Престипино – единственные, кто видит то, что прямо перед ними: женщин, которые одновременно были матерями, мафиози и потенциальными свидетелями государства. В этом была проблема Леи Гарафало. Государство воспринимало ее слишком упрощенно: как жертву домашнего насилия, проблемного свидетеля, жертву. Только один прокурор, Сандро Дольче, понял все, чем была Лея, и все, что она предлагала государству. Алессандре нужна была еще одна мать из Ндрангеты, чтобы изменить мнение ее коллег.