Книга Шах и мат, страница 95 – Джозеф Шеридан Ле Фаню

Вечер не принес желанного ответа. Считать ли отсутствие новостей хорошей новостью, гадал мистер Лонгклюз, или утром будет получено испепеляющее послание от Ричарда Ардена? Пришло утро – и снова никаких известий. Мистер Лонгклюз не знал, что и думать.

Днем на Гросновер-сквер он почти столкнулся с Ричардом Арденом. Однако тот упорно отворачивался вправо; прошел, не поприветствовав мистера Лонгклюза.

Это был тщательно выверенный ход. У мистера Лонгклюза заложило уши, словно ему дали оплеуху. Значит, в Мортлейке все насчет него решено!

В первое мгновение Лонгклюза обуяла ярость; затем ее сменила тревога. Да ведь это оскорбительно – как смел Ричард Арден рушить его с Элис отношения? С другой стороны, разве сам мистер Лонгклюз не был умышленно дерзок с Арденом? Что ж он теперь удивляется? Они не объяснились, не пожали друг другу руки – о каком возобновлении дружбы может идти речь? Однако сейчас Лонгклюза полностью поглощал страх перед отчужденностью Элис. В нем уже зародились догадки. Совсем скоро, думал он, все может проясниться.

Он шагал домой, повторяя про себя: «Нет, письма я там не найду; надо быть идиотом, чтобы рассчитывать на него». И тем не менее шаги мистера Лонгклюза все ускорялись в надежде, и получение письма уже не казалось невозможным. Писем было несколько – и ни одного из Мортлейка. Его послание к Элис оставалось без ответа. Сбитый с толку, терзаемый предчувствиями, мистер Лонгклюз томился и страдал.

А Ричард Арден тем же вечером, небрежно опершись о каминную полку в гостиной, в ожидании ужина рассказывал сестре о мистере Лонгклюзе. Они были одни; еще не приехали гости, в их числе лорд Уиндерброук, перед авансами коего, как известно читателю, ослабли в глазах Ричарда Ардена позиции мистера Лонгклюза, а сам он стал досадной помехой.

«Легче разорвать с ним, чем объяснить причины, – рассуждал Ричард Арден. – Измышлять поводы для своих поступков – скука смертная. Удачно вышло, что он сам мне помог своей вульгарной дерзостью».

Разговор длился уже некоторое время; Элис по большей части слушала. Откуда ее симпатия к мистеру Лонгклюзу? Ну как же – ведь он так мил, он постоянно тешит ее тщеславие, он страстно в нее влюблен. Все, кроме этого последнего обстоятельства, очень нравилось Элис; но влюбленность? Она ни с чем не сообразна; она нелепа. Как знать, что могло бы родиться из этой малой искры, которую мы именуем интересом, капризом, склонностью, не задуй ее преждевременный вихрь? Впрочем, я лично сомневаюсь, что дело имело шансы перейти в разряд сердечных – ибо тут было препятствие. Интерес – это одно, а страсть – совсем другое. Размолвки случаются сплошь и рядом; каждая парочка может поссориться. А вот любовь, раз поселившуюся в сердце, одним махом не вырвешь; немало нужно времени и усилий, чтобы искоренить ее.

Элис было досадно терять мистера Лонгклюза вот так – навеки. Возможно, его письмо, на которое он столь уповал, отрезало пути к прежним отношениям. Элис казалось, что она теперь вроде соучастницы; тайну, которую навязал ей мистер Лонгклюз своим посланием, нельзя было хранить, не вступив с ним в молчаливый сговор.

Элис решилась все рассказать брату. Письмо (считая его не своей собственностью, а документом, просто ей доверенным) она спрятала в нарядную шкатулку из позолоченной бронзы; теперь эта шкатулка стояла на каминной полке. Элис намеревалась показать письмо Ричарду, поведать о сцене у калитки. Но Ричард с непонятной неприязнью вдруг заговорил о мистере Лонгклюзе, чем поколебал решимость сестры. Ей стало казаться, что теперь любой мелочи будет достаточно, чтобы вспыхнула жестокая ссора. Женское чутье удерживало Элис: она молча внимала Ричарду, который, локтем касаясь позолоченной шкатулки, поносил автора тайного письма.